Восемнадцать лет, переезжая с места на место, я не плакал. Как бы меня не обижали, я не плакал. Все эти обиды и унижения превратились в прочный хребет, что поддерживал мой жизненный путь. Но стоило мне ступить на землю родного края, увидеть родные черепичные крыши и дымоходы, мои слёзы побежали потоком, словно прорвав дамбу. Я не мог их сдержать. Дом был местом скитальческого плача, что вместило мою печаль.
Моя первая слеза, что я унёс с собой, едва появившись на свет, после долгих лет вернулась в родные края.
Небо было залито закатным светом. Алые облака не висли комками, но тянулись длинной, широкой полосой, словно художник мазнул колонковой кистью и оставил след густой туши. Сказать точнее, румян. Застывших румян. Небо по-прежнему было синим, словно отмытым до чистоты. Красные облака смотрелись как его подкрашенная помадой улыбка. Коршун, разметав крылья, низко кружился в небесах. Был ли он властителем этого края или залётным гостем? Отчего его полёт был так свободен и прекрасен? Широкая дорога, разрезавшая холмы, покоилась на поясе отчизны, а две деревни лежали, как на коромысле, на её плечах. Одна из них была моя. Между двумя деревнями бежали поля. Две кучи рисовой соломы рисовались на фоне неба как силуэты присевших на корточки женщин. Ровные, рядками выстроенные стога, которыми полнилось поле, превращали его в аккуратный «бобрик». Там была стая уток. И стайка кур. Было несколько свиней и собак. Все они пировали на поле в своё удовольствие.
Я нетерпеливо прошагал через несколько бамбуковых зарослей в поисках запомнившихся мне древних деревьев и старого колодца. Те амбровые деревья давно срубили, их не было и в помине. Я не увидел ни кроны, упирающейся в облака, ни красных листьев, усеивающих землю, ни глубоко сокрытых в земле корней. Но вот старый колодец всё так же сочился млечным соком и сладостью родины, питая деревню и всё живое вокруг. Я зачерпнул воды и пил её из горсти, не в силах остановиться. Я умылся этой водой, чтобы родина омыла моё тело и душу. Так покинувшая родные места рыба, наплававшись вдосталь по рекам чужбины, вернулась наконец к истокам своей жизни.
Новость о том, что я вернулся, облетела деревню за один перекур. Вся деревня, даже те, кто не был мне родными, печатая радостный шаг, пришли к дому брата, чтобы посмотреть на меня. Даже народ из другой деревни прибежал издалека, чтобы выяснить, в чём дело.
Несколько дней кряду у брата дома сновал народ, словно на свадьбе или под Новый год. Все светились от радости. Даже куры и собаки то и дело забегали в дом, чтобы поболтать со мной о деревенских делах.
На столе красовались рыба, мясо, птица и яйца со всей деревни. Всё предназначалось мне, вновь обретённому родственнику.
Когда родные узнали, что я всегда был первым в учёбе и мне не хватило всего одного балла для поступления, все они решили скинуться, чтоб я мог продолжить учиться дальше. Эта невероятная новость была самым ярким лучом света в моей непроглядной жизни. Словно бы из-за высоких туч вылетело вдруг извещение о приёме и закружилось надо мной, медленно опускаясь вниз.
Брат и его родные снова заговорили о том, чтобы я прописался в Аоси и перебрался к ним. Я вспомнил, как в детстве никто не заступался за нас, когда мою семью унижали, и согласился. Разве кто-нибудь посмеет ещё унижать нас теперь, когда у меня появится так много родных?
У меня впервые в жизни появилось ощущение, что есть на что опереться.
Но когда вся деревня стала обсуждать это на собрании деревенского комитета, тёткина семья встала в позу. Они были согласны прописать в Аоси меня одного, но никак не маму с сестрой, ведь нужно было делиться землёй. Формальным предлогом послужило то, что я родился в Аоси, а мама и сестра – нет.
Я очень расстроился. Хотя я ненавидел маму и обвинял её во всех грехах, я вовсе не собирался бросать её на произвол судьбы. Как я мог бросить маму, которая терпела лишения, но всё равно давала мне всё целых восемнадцать лет, и один вернуться в родные края? Кем бы я был тогда? Черепичным павлинчиком? Чёрствым сухарём?
Черепичный павлинчик – это птица, которая часто попадается на западе Хунани, не знаю, как она называется по всей науке. Всё тельце у неё серое, цвета черепицы, поэтому её и называют черепичным павлинчиком. Рассказывают, что когда птенцы её вырастают, они съедают мать. Да будь я ещё более бессовестным и бессердечным, я бы всё равно не смог так поступить – дойти до совершенного бесчеловечия.
Я отказался от предложения брата и родных и вернулся к маме.
Без грязи нет земли, без камней нет горы, без мамы – где был бы я?
Без мамы и родной край был мне не нужен.
Мечта моей юности промелькнула как радуга и растаяла.
Когда я сказал маме, что не хочу быть неблагодарным, жестоким человеком, она приткнулась в уголке и плакала там от счастья.
За все годы страданий ей было достаточно от меня одних этих слов.
Судьбой предначертано так: мать и сын – нераздельная плоть и кровь, и в прошлой жизни и в этой, настоящей.
В конце концов я вернулся в школу.