Я был железной заготовкой и, только вернувшись в печь для переплавки, мог стать куском стали. Быть первым не повод для гордости и не бремя постоянного прогресса. Я не нуждался больше в школьной опеке. Не хотел больше нагружать своими проблемами маму и сестру. Я собирался усердно работать, чтобы иметь возможность оплатить учёбу, и стремился к лучшему, полагаясь на собственные силы.
Снабженческо-сбытовой кооператив круглый год закупал «кровянистые корни», высушенные цветочные бутоны японской жимолости и прочие продукты крестьянских подсобных промыслов. Корни можно было копать круглый год. Цветы собирали весной. Каждые выходные я отправлялся в горы добывать то или другое. Иногда я использовал и время после обеда или ужина. Все эти дикие растения применялись в качестве лекарств. Они росли повсюду. Они были главным источником денег кооператива, моим путём к знаниям.
«Кровянистые корни» по науке зовутся корнями особого вида шалфея. За несколько лет трава вырастает ростом с полчеловека.
Весной шалфей покрывается пурпурными цветами. Они прекрасны. Лепестки у них нежные, словно сложенные крылья бабочек, присевших отдохнуть на листке. Бессчётные цветы, бессчётные бабочки. Когда разрываешь мягкую или твёрдую почву, обнажаются ярко-рдяные корни, прямые и гнутые, словно толстые жилы земли. Красные корни, облепленные глиной, как румяна, красят ладони в бледно-алый цвет. И я ловлю себя на мысли, что с ними моя жизнь станет пламенно-светлой.
Японская жимолость ползёт по горам. Цветы у неё бывают двух цветов. Жёлтые, как золото. Белые, как серебро. Её бутоны, как тонкие иглы, вонзаются в небо, и удивительный аромат заливает горы. Когда пестик и тычинки разрывают венчик цветка, распяливают нераскрывшийся бутон буйным цветением, их острые вершины торчат наружу, словно иглы вышивальщицы. Когда я собираю цветы жимолости, я всегда, позабыв обо всём, зарываюсь в них носом и вдыхаю их прекрасный запах. Это аромат, исходящий из глубин земли, запах моей жизни, моего нового знания, что принесёт мне богатство и обновление.
Когда я продавал высушенные цветы и корни, я мог заплатить за учёбу и купить книги для занятий. Если очень хотелось чего-нибудь вкусненького, можно было купить что-то пожевать. Однажды во время обеденного перерыва я увидел, как ребята покупали пампушки, пироги и лапшу. Мне захотелось есть так, что я не смог совладать с собой и тоже взял миску лапши. Какая же она была вкусная! О эти тоненькие ниточки мяса, бульон с блестящими звёздочками жира, источающий такой аромат, что я не решался пошевелить палочками! Когда я наконец решился попробовать, в комнату внезапно влетел классный руководитель. Я испугался так, что нырнул вместе с миской под парту. Я боялся, что учитель назовёт меня чревоугодником. Если в таких стеснённых обстоятельствах я покупал себе лакомства, не зная умеренности, – разве это было не от чревоугодия, от постыдного обжорства? Классный руководитель сделал вид, что не заметил, как я прикрываю собой миску, и, улыбнувшись, вышел вон. Но я много дней переживал из-за этого. Я был слишком беден. Есть чем набить брюхо – и ладно. Я не мог покупать себе на перекус дорогущую лапшу. Хотя я больше не получал от школы никаких субсидий, мне казалось, будто эта съеденная миска досталась мне их ценой. Как стыдно было тратить эти казённые деньги на себя! Как жутко стыдно мне было из-за этой лапши!
Я был слишком беден. Я не имел никакого права есть эту лапшу. Я должен был стыдиться!
Поэтому больше я никогда не покупал себе ничего на перекус. Даже сейчас я редко себе это позволяю.
В своей комнатке в общежитии я соорудил себе земляную печь и сам готовил на огне еду. Бывало и густо, и пусто – ветер ходит, да мышь не скребёт.
Когда не оставалось риса, я варил жиденькую кашу.
Когда кончались овощи, наливал миску оставшегося из-под них отвара.
Если не было и отвара, то я просто сбрызгивал рис парой капель соевого соуса.
Если бы мне только удалось поступить в университет, я был готов есть что угодно с большим аппетитом.