На самом деле я даже иногда с тоской вспоминаю вкус политого соусом риса. А какой вкусный тогда был соевый соус! Достаточного было пары капель нашей баоцзинской приправы – выходила чистая красота, описать невозможно! Цвета он был не такого, как сейчас – чёрный-пречёрный, мутный-премутный, нет, он был красно-коричневый с едва заметной золотинкой, яркий и свежий. Его густой аромат бил в нос, возбуждая недюжинный аппетит. Без всякой закуски можно было навернуть с ним пару тарелок риса. Баоцзинский соус славился на всём западе Хунани. Его делали из отборной сои, муки и соли, без красителей и других добавок. Цвет, вкус, запах – всё было потрясающе! Такой вкус, наверное, бывает только на небесах! Жаль, что сегодня уже днём с огнём не сыщешь такого соуса. Кругом одна отрава, одни ГМО. Не знаю, есть ли надежда, что на моей родине восстановят этот традиционный вкус? Должно быть, не один я с нежностью вспоминаю тот соус, но, пожалуй, все, кто пробовал главную баоцзинскую приправу тех времён. Мы вспоминаем не просто снедь, но вкус народной жизни и народного чувства.
Пока я наслаждался вкусом приправленного риса, моя сестра оставила учёбу. Не успев закончить девятый класс, она забросила свои любимые учебники, похерила все выдающиеся успехи и вернулась домой – работать в поле. Она всегда была одной из первых в классе. Когда сестра перестала приходить на занятия, все учителя, которые вели у неё, один за другим потянулись к нам домой упрашивать её вернуться в школу. Им невыносимо было видеть, как образцовый ученик ставит на себе жирный крест. Дома было совсем уныло. Мама больше не могла оплачивать учёбу. Сестра стояла на ветру и со слезами на глазах провожала учителей. Ей не выпало такой удачи, как мне: хотя в школе её жалели, они не могли отменить выплаты, как сделали это в Гучжане. На её детские плечи лёг груз всего небесного свода.
Её и мамин небосвод был мал и узок. Он висел низко – маленький клочок неба над макушкой. Размером с плетушку. Со шляпу из бамбуковой щепы. Стоило подуть ветру – и он бы рассыпался, распался на части.
Под их небом часто шёл дождь, падал иней, ложился лёд, но мне они дарили мне безоблачность и теплоту. Они, как Нюйва, латали моё небо[12].
Каждый день мама с сестрой отправлялись в поля под ветром и дождём. Они работали без устали. Сеяли. Пахали. Сажали рассаду. Вносили удобрения. Молотили. Не прошло и года, как моя маленькая сестра овладела искусством труда хлебороба. Тяготы жизни упали на неё слишком рано и придавили её слишком сильно.
Когда маме с сестрой не нужно было работать в поле, они принимались за подсобные промыслы – зарабатывали мне деньги на жизнь и на учёбу.
Едва горы обсыпа́ло цветами жимолости, мама с сестрой выходили на сбор урожая, сушили его и продавали. Когда склоны покрывались бамбуковыми ростками, они выдёргивали их из земли, снимали твёрдый внешний слой и тоже обменивали на звонкую монету. Ещё были папоротник, гинкго, грибы – всё уходило за деньги. Грибы стоили дороже всего. Особенно ценились сосновые рыжики. Они пучочками лепились к сосновому стволу, пробиваясь сквозь траву и хвою. Большие были размером с кулак, а маленькие – с пуговицу. Они были невероятно свежие, ароматные – самые вкусные из даров гор. Мама с сестрой не ели их сами, всё продавали городским. Люди из города больше всего ценили рыжики и давали за них хорошую цену. Сестра лазала по горам, как мальчишка, и собирала ещё гнёзда диких пчёл. За них тоже платили.
В горах западной Хунани водилось очень много пчёл. Их гнёзда, как выцветшие бумажные фонарики, свешивались с веток, спускались с обрывов, вылезали на земляных осыпях. Были земляные пчёлы, были утёсные, были древесные. Все они жалили, как ядовитые змеи. Особенно славились этим земляные пчёлы. На месте каждого укуса вылезал желтоватый фурункул. Сестра часто отправлялась выкуривать пчёл вместе с мальчишками и возвращалась домой с опухшим лицом.
Мама и сестра трудились как пчёлки, собирая мёд по горам, – весь мёд доставался мне, вся горечь – им. Ни плодов – маме, ни цветов – сестре.
Но туесок с мёдом, который в трудах и страданиях запасли они для меня, снова расколотила жестокая судьба. Я опять остался стоять за университетской оградой.
Сперва я думал, что это на почте потеряли или забыли мой документ. Я думал, что даже почтальон, который тащится со скоростью черепахи, и тот должен был уже дойти до моего дома. А оказалось, что всевышний спятил. Просто забыл написать мою бумагу о зачислении, вот и всё.
Когда я узнал, что набрал больше проходных шестидесяти восьми баллов, перед моими глазами тут же встали Пекинский университет и Цинхуа. Ветер, колебавший гладь Безыменного озера[13] и листву садов Цинхуа, мягко овеял ликующие цветы моего сердца, моей юности. Мне казалось, что стоит легонько подпрыгнуть, как я перелечу туда. Кто мог подумать, что милостью судьбы я упаду на дно оврага.