Я воображал, что смогу свободно вздохнуть, что после долгих лет горя мне наконец-то улыбнулось счастье, что я смогу обеспечить маме и сестре достойную жизнь. Но вышло так, что я просто носил воду в решете. Годами нёс чепуху.
Я был просто раздавлен.
Закрыл рот, решив не впускать в него ни крошки.
Сковал сердце, не говорил ни слова.
Закрылся дома, ни с кем не виделся.
Стоило маме с сестрой приблизиться ко мне – я кидался на них, как разъярённый лев, что с диким рёвом бьётся о железные прутья.
Моя изломанная душа билась, грозясь извергнуться, словно вулкан.
Я проклинал и ненавидел жизнь, экзамены, судьбу, общество и этот несправедливый мир. Всюду клин. Мне казалось, не стоит жить дальше, и от отчаяния я даже хотел покончить с собой.
Я хотел умереть, но не решался.
Хотел жить, но как же трудно было жить.
Я впервые ощутил себя в настоящем аду – и жизнь, и смерть были не в радость.
Не знаю зачем, я, неудовлетворённый и не смирившийся, написал письмо в провинциальную газету «Хунань жибао». Я спрашивал, почему меня не приняли несмотря на то, что я набрал много больше проходного балла, а других, у кого балл был намного ниже, взяли в университет – не потому ли, что я был деревенским мальчишкой, поступавшим безо всякого блата? В детстве, когда я поступил в уездную спортшколу, моё место по блату занял другой, неужели и сейчас меня просто задвинули? Разве унизить бедняка ничего не стоит?
Отдел по работе с народными массами «Хунань жибао» неожиданно прислал мне ответ. В письме меня сперва поздравили с тем, что я показал на экзамене такие потрясающие результаты, а потом разъяснили, что это в общем-то обычная ситуация, встречается сплошь и рядом, пожелали, чтоб я не впадал в уныние, продолжал стараться и подавал бы документы и на следующий год.
Я много лет хранил это письмо из «Хунань жибао», а потом куда-то задевал. В самый мрачный момент моей жизни, когда я больше всего нуждался быть услышанным и быть утешенным, совершенно неизвестные люди из «Хунань жибао» так мягко ободрили и успокоили меня. Я навсегда запомнил это.
Конечно, это был совсем не тот ответ, на который я рассчитывал. Когда «Хунань жибао» не смогла разрешить мою проблему, я погрузился в ещё большее отчаяние и совершенно пал духом.
Я несколько раз брался украдкой за удобрение и думал выпить его – и дело с концом. Но я трусил. У меня не было достаточно смелости. Я продолжал убиваться с горя.
Глядя на меня, удручённого, полумёртвого от переживаний, мама несколько раз пыталась заговорить со мной, но я всегда встречал её злобным взглядом, и она отступала. Однажды она сварила для меня несколько яиц, а я наорал на неё и расколотил их к чертям.
Так продолжалось, пока однажды глубокой ночью я не услышал мамин плач. Только тогда я понял, как важно мне было продолжать жить, как позорно было бы умереть.
Мама не осмеливалась плакать дома. Она плакала снаружи, в зарослях камелий.
Мама стояла на коленях, билась головой о землю и рыдала. Она умоляла о божьей милости – если бы только я мог поступить в университет, она не раздумывая готова была расстаться за это с жизнью.
Мамины слёзы текли, как воды ночного потопа, и под их напором рушились прочные дамбы моей души. Моя совесть пробудилась от этого горестного плача. Я осознал смысл жить дальше, увидел путь – не жить для себя одного, жить для родных, для других людей, для мира, для всей страны. В жизни была не одна дорога, университет, город – и дальше, но множество дорог, и стоило уверенно идти вперёд, чтоб отыскать свою. Пусть прежний путь был выше облаков, дальше рая, я опустился вниз, чтобы пройти земной дорогой. Эта земная дорога была не призрачной райской тропою, но плотно сбитой дорогой самой жизни.
Мама говорила: «Если смотреть на тех, кто на небе, наверняка навернёшься».
Я взялся за мотыгу и вышел с мамой в поле.
Я был её горой – я не мог осыпаться.
Она была моим корнем. Корнем, что не мог остаться без побегов.
У мамы и у дяди я научился всем сельским работам. Когда я глядел, как расцветают пышным цветом посаженные собственными руками овощи, моё сердце тоже цвело от счастья. Когда я видел сжатое своими руками налитое зерно, моё сердце наливалось удовлетворением. Когда дядя и деревенские хвалили меня за выносливость, за трудолюбие, я наполнялся гордостью. Прежде бескрайние просторы не могли вместить моего сердца, и оно парило в поднебесье, стремясь всё выше, всё дальше. Теперь же оно опустилось на землю, и я узнал, сколь надёжна, огромна, крепка земля. Я почувствовал, как сердце, припавшее к земле, слышит биение её сердца и её смех.
В школе я касался только учебников, только мёртвых слов и видел только их красоту. Я никогда по-настоящему не всматривался в землю, не касался её. Я думал, что земля – это горы и воды, цветы и травы, кусты и деревья из книг. Лишь усмирив своё сердце, я узнал, что земля широка и обильна, что она куда прекраснее, чем книги и слова.
Красота слов была плоской и призрачной.
Земная красота была объёмной и настоящей.