Когда выдавалась свободная минутка, я садился на горе или перед домом и смотрел, как зелёные волны прокатываются по полям, докуда хватает глаз, слушал кваканье лягушек и птичьи крики. Вдоль острых, как зубья пилы, горных пиков тянулась чёрная волнистая полоса, то поднимаясь, то опадая, проступая и пропадая вновь, как дрожащая линия кардиограммы. Эти подъёмы и спуски, как напитанные кровью жилы, возглашали энергию земли и мощную жизнь её чрева. Каждая гора была как картина. Нарисованная тушью. Акварелью. Гуашью. Водяными знаками. Одна ярче другой. Закатное солнце. Парящие птицы. Колокольчики волов. Ночные краски. Звуки ветра. Звёзды. И деревни, и огни, и горные песни. Всё было там, на этих картинах, подлинное и живое. Мама с сестрой рисовались на них самыми убедительными красками.
А самыми трогательными звуками, сопровождавшими картины, были песни, что они пели.
После трудного дня мама с сестрой выносили по стульчику или табуретке и, прислонившись к стене, пели горные песни. Мамины песни были звучные, земные, сестрины – торжественные, отрешённые от всякой суеты. Мамины были как прозрачный ключ, бьющий из глубин горного ручья, такие же мягкие и беспримесно чистые, как вода; сестрины были как полевые жаворонки, вылетающие из туч, они были ясные и возвышенные, как облака. Эти песни шли от самой жизни, от земли, от души, они трогали за живое. Когда мама с сестрой переставали петь, звук ещё какое-то время плыл в воздухе, не опускаясь. Это был звук всего сущего.
Много лет спустя, когда мамы не стало, дядька и деревенские, вспоминая о ней, всегда поминали её поющий голос. Этот голос жил в ночном небе и в их сердцах. Все говорили, что мамины песни были как чарка вина – любые тяготы растворялись, расходились от них без следа.
Я до сих пор представляю себе, как мама пела, а деревенские вытаскивали лавки на площадку для молотьбы, чтоб её послушать.
Мама говорила мне: как бы ни была трудна жизнь, нужно петь – и в самые трудные годы всегда есть песня.
Мама ощущала жизнь как песню. Её песня говорила голосом сердца. Всё своё понимание мира, жизни и людей она выражала в песне. В ней была радость. Гнев. Любовь. Ненависть.
Я до сих пор помню одну из тех песен, что пела мама. До сих пор могу её спеть.
Эта забавная песенка была той нотной азбукой, которую усвоила мама в своей непростой, бедной жизни, той живой жизнью, которую обрела она в поэтических нотах. Мамин сохраняющийся вопреки всем трудностям оптимизм, её широкий взгляд на вещи, её стойкость – всё оживало в этой песне. Я до сих пор часто мурлычу под нос какую-нибудь мелодию, пою с друзьями, а всё потому, что мама указала мне на жизнь пропеваемого слова. Когда мне становится тоскливо и удручённо, когда наваливается тяжесть, стоит сходить в караоке, как сердце раскрывается широким земным простором, начинает весело играть, как речная вода.
Человеческая жизнь – как нескончаемая песня.
Сестрин талант приглянулся начальнику нашей просветительской культстанции, старому Пэну. Он несколько раз приходил к нам домой и в итоге сманил сестру в свою труппу, на ведущую роль.
Так сестра стала выступать на сцене.