Тогда же ко мне пришёл секретарь нашей местной партячейки и стал звать меня учительствовать в школе, созданной на деньги деревенских. Его звали У Шаохай, они с мамой были однофамильцы, и поэтому я звал его дядей. У нас на западе Хунани однофамильцы никогда не женились – это считалось богопротивным делом. За это били смертным боем и выгоняли из семьи. Люди считали, что однофамильцы когда-то, лет восемьсот назад, точно были из одного рода. Поэтому, когда мы перебрались в Баоцзин, дядя Шаохай тоже стал относиться ко мне как к родному племяннику. Именно его чистым чувствам я был обязан возможности стать учителем. Такие преподаватели, нанятые на деньги крестьянства, были тогда самыми бесхитростными светочами знания. Образования очень не хватало, преподавателей было днём с огнём не сыскать, и несколько поколений китайцев знакомились с многообразием мира исключительно благодаря усилиям таких людей. В словаре китайского образования им не было места. Не было штатных должностей. Не было зарплаты. Не было почёта. Не было положения. Они были просто досадной закорючкой. Деревенщиной, которая стояла у доски с мелом в руке. Доморощенной интеллигенцией, которая в свободное время гоняла коров. Но делали они при этом самую славную работу под солнцем. Они стояли на кафедре и учили людей, сея семена просвещения. Потом они выходили в широкие поля и пахали землю, зарабатывая на жизнь трудом хлебороба. Каждый вёл занятия в нескольких классах, выполняя работу нескольких штатных учителей. За это они получали только сотку с лишним килограмм риса. Это зерно, как правило, шло на то, чтобы обустроиться в школе – купить баскетбольное кольцо или стол для игры в пинг-понг, подновить окна и двери. Как говорится, жрали траву, а давали молоко, да и то – травы никогда не было вдосталь, а жизнь уходила меж пальцев. Они действительно сгорали на работе, освещая путь другим, спасая жизни. Вся конструкция деревенского образования в Китае держалась на бескорыстных плечах неисчислимых учителей-волонтёров. Без них деревенское образование обратилось бы в бесплодную пустыню – деревня погрузилась бы в невежество. Китай плёлся бы по стопам других народов ещё сотню лет.
Я отказал тогда дяде Шаохаю. Но вовсе не потому, что испугался сложностей, или потому, что дело учителя-волонтёра показалось мне недостаточно важным. Напротив, мне очень хотелось стоять на кафедре, передавая детям всё то, что знал я сам, и делиться с ними своими мечтами. Но я знал, что я человек вспыльчивый, нетерпеливый, что я буду только запутывать учеников. Я не мог ставить эксперименты над детьми и будущим деревни ради собственной славы и нимба мученичества над головой.
Я был из крестьян, и мои моральные принципы были просты и честны, как глинозём.
Тогда мы уже не жили дома у дяди. Когда общую землю разделили между дворами, запасы зерна перекочевали в кладовки деревенских обитателей. Амбар производственной бригады выполнил свою миссию и стал никому не нужен. Тогда деревня подарила его нам, и он стал нашим домом. Хотя там было шаром покати, этот амбар вмещал весь тяжкий труд моих родных, всю душевную теплоту их односельчан. В этом амбаре таился драгоценный провиант, питавший мою жизнь.