На западе Хунани амбары всегда были частью пашни, посевных работ, как потроха – частью звериной утробы. Утроба была хранилищем, а печень, лёгкие, почки, селезёнка, кишки – его нивами, его зерном. Чрево амбара вмещало внутренности всей Поднебесной. У каждой маленькой производственной бригады была такая житница. Каждая – как набитый живот. Амбар стоял неразговорчивым стариком. Малоречивым, тихим, но жизнерадостным и крепким. Всю жизнь он проводил, сгорбившись, на одном месте: слушал, как запевает ветер, глядел, как бьёт по крыше дождями, как проносит мимо облака и, конечно, как брызжет по нему солнечным светом. Ветер оставлял на нём полосы, и он понемногу старел. Дождь мазал его дорожками капель, и он старел ещё чуть-чуть. Облака ложились новыми полосками, старя его ещё сильнее. Солнечный свет высвечивал путь его старения. Так он обрастал годами, обзаводился историей. Его кожа темнела, кости крепчали, по видавшей виды глади проносились стайки старческих пятен. Но амбар стоял, бодрый и ясный, сильный, полный энергии, как исполин, над которым время было не властно. Амбар был самой большой крестьянской постройкой: стены из досок, деревянные столбы, каменные цоколи фундамента, крытая серо-зелёной черепицей крыша. Он стоял на самом видном месте в каждой деревне, окружённый самым лучшим пейзажем. Он и был главной точкой этого пейзажа.
Так написал я когда-то об амбаре.
Амбар в деревне Лянцзячжай был небольшой, даже не амбар толком, а всего один отсек – всё остальное уже давно разобрали. Сам отсек этот был вполне приличный, двухэтажный. Мама с сестрой спали внизу, а я на верхнем этаже. Поскольку из амбара повыдергали его деревянные кости, он, казалось, нетвёрдо стоял на ногах, покривившись и скособочившись, готовый вот-вот рухнуть. Дверь запиралась плохо. Она вся состояла из десятка отдельных кусочков, и чтобы закрыть её, нужно было прикрывать их по очереди – один за другим, снизу до самого верха. Чтобы открыть дверь, приходилось повторять всё то же самое, только в обратном порядке. Было сложно и муторно. Когда приходили гости, посадить их было некуда. Оставалось только предложить им место в боковой пристройке.
Этот убогий амбар стал очень важным хранилищем моей жизни. В новом доме я впервые за всю жизнь начал подолгу взаимодействовать с землей, впервые прикоснулся к деревне и её быту, ощутил их сложно устроенную красоту и примешанное к красоте уродство. Невидимое глазу корневище родственных связей и едва ощутимая отрыжка этих отношений были куда важнее и значительнее, чем мы могли себе представить. Сплетая воедино дни, эта система связывала деревню вечными узлами. От ударов об эти прочные нити оставались годами не проходящие струпья.
Деревня Лянцзячжай была типичной деревней туцзя. Она лежала в горной впадине, выползая и извиваясь по косогору, как огромная спящая змея. Сон её был безмятежен, а дремлющее тело грациозно и спокойно. Следуя из деревни Махучжай, нужно было перевалить через гору, а потом спуститься по склону вниз. Внизу был известковый овраг, по дну которого бежал ручей, шириной дай бог метров с десять. По обе стороны от ручья к горе, устремляясь вверх, лепились рисовые террасы. Они были окружены со всех сторон маленькими холмами, пригорками, кочками. Каждый холмик покрывали заросли бамбука и диких камелий. По зарослям тут и там прятались деревянные домики, вился дымок очагов. Поля сменялись домами, дома – полями, слышались крики петухов и лай собак, словно в стране нездешнего блаженства, удалённой от мира суеты.
