Деревня Лянцзячжай называлась так потому, что все там носили одну фамилию – Лян. На западе Хунани такое встречается сплошь и рядом: все жители деревни зовутся одинаково, а сама деревня называется по какой-нибудь фамилии: Пэн, Ли, Чжан, Лун, Ма, У, Ван или Тянь.
Деревня была небольшая – чуть больше десяти дворов, но для меня она оказалась очень важной точкой на моём пути. Для мамы Лянцзячжай стала её Небом, её опорой. Здесь на её небосклоне засияло солнце, за спиной встали надёжные горы, и даже после дождя и ветра по небу всегда разливалась радужная красота. Пусть на горы порой не удавалось опереться, сами их тёмные тени наполняли мамино сердце спокойствием и уверенностью. Её жизнь, какой бы трудной и горькой она бы ни обернулась, обрела надежду. Мама говорила так: на ночной дороге ей стал сам чёрт не страшен – всегда бы нашлись родные спровадить его обратно на тот свет.
Едва приехав в Лянцзячжай, я тоже ощутил это тепло, эту надежду на лучшее. Я увидел свет, увидел наконец весеннюю зарю. Все деревенские Ляны были мне как родные и относились ко мне по-доброму. За первые полмесяца в деревне я побывал в гостях у каждого – они резали кур и уток, звали меня ужинать, а всё просто потому, что я был их приехавший издалека племянник, которого они никогда прежде не видали. Сперва, когда приехали мама с сестрой, они тоже побывали у каждого. Теперь настала моя очередь. Каждый закатил пирушку по поводу их приезда, а нынче они лечили мою усталую душу. Они были куда искреннее, куда бесхитростнее, чем родственники из Аоси. Там, в Аоси, почти у каждого были с мамой старые счёты, и в гостях у них я чувствовал, словно они делают всё по принуждению. Здесь, в Лянцзячжай, не было этой неловкости, скрытых обиды и вражды.
Когда жизнь сладка, писатели и поэты любят сравнивать её с вином. Когда она состоит из терзаний, они сравнивают её с запутанными волокнами конопли. На самом деле она не то и не другое. Жизнь – это нечто предельно реальное: течение дней, время на этой земле, человеческие характеры. Жизнь проходит в миру, и потому она должна сообразовываться с нехитрыми житейскими порядками, с привычными устоями. Стоит тебе отклониться от них – и ты становишься мишенью для осуждения. На тебя объявляют облаву. Не важно, насколько твоя жизнь не связана с жизнью других, как тщательно ты соблюдаешь приличия. Стоит тебе пойти не с той карты, как ты оказываешься вне игры, совершаешь ошибку, и твоя жизнь перестаёт принадлежать тебе одному. Она становится общей жизнью мира, который начинает вмешиваться в неё, давить на тебя, чтобы ты начал играть по правилам. В противном случае тебя ждёт жёлтая карточка, а быть может и красная, навсегда удаляющая тебя из игры.
Когда настала зрелая осень, я увидел, как все обитатели деревни объединяются, чтобы заставить маму играть по правилам. Я сам влился в их лагерь. Под давлением постоянных замечаний мама оказалась кругом виновата и пошла на попятную.
Стояло время уборки зерна.
Мне помогала семья Пэнов. Мужчины молотили, женщины жали. Жизнь деревни Лянцзячжай струилась в волнах рисового аромата. Было тяжко. Под палящим солнцем земля раскалялась, словно в пламени пожара. Кожу саднило от жары, одежда воняла палёным. Моча вытекала из тела словно горячий чай, ошпаривая до боли. Пот бежал без устали, стекая по ногам, как кипящая вода с обожжённой кожи. Но при взгляде на бескрайние волны рисовых колосьев, поднимавшиеся на ветру, моё сердце наполнялось отрадой.
Тогда по всей стране пользовалась безумной популярностью эта тайваньская песня. Она аукалась с тем, что было у меня на сердце. В глубине души я был настоящий крестьянин. Только крестьянин мог так искренне радоваться посевам.
На западе Хунани в глазах каждого, кто вырос в деревне, золото колосьев навсегда оставалось самым прекрасным цветом. Это был драгоценный улов осени, символ обильного урожая, ослепительное сияние удачной жатвы. Всё самое прекрасное, что есть в крестьянской жизни и её надеждах. Мама и сестра срезали золотисто-жёлтые колосья и укладывали их на землю аккуратными стопками, словно книги в золотых обложках. Быстрые серпы и силуэты людей, то поднимавшиеся, то опадавшие, разбивали бегущие волны колосьев. От них оставались золотые строчки стихов. Брат и сестра Пэны спорым шагом шли по дорожкам, срезая колосья, и передавали их мне и отцу. Я ясно чувствовал, как они передают нам стопки книг, что обращались в наших стремительных руках в бессчётные зёрна – бессчётные иероглифы. Падая на землю, они становились самыми первыми стихами. Плечо в плечо с Пэном молотили мы рис, и наши руки взлетали и опускались, словно в танце, самом прекрасном танце на свете. В тот самый миг я вдруг почувствовал, как сильно я люблю деревню, как сильно я люблю труд. Они казались мне прекраснейшей повинностью, лучшей основой картины.
Это прекрасное чувство длилось не больше мгновения.