Вечером я услышал пересуды деревенских:
– Да ты погляди, я тебе говорю, так и есть: все вместе молотили! Нынче вместе молотят, а завтра сядут к одному котлу!
– Да верно, раз уж сам Сюэмин согласился, то дело решённое. Я вроде понял, к чему они ведут, но всё равно терялся в догадках и побежал спросить у дяди с тётей.
Тётя заохала:
– Вот не знала, что ты с ними вместе молотишь. Если б знала, никогда б тебя не пустила. Мать твоя, упрямая башка, ничего не слушает. Говорила я ей, чтоб она с ними дел не водила, так нет же! Столько толков ходит!
– Да что за толки? – спросил я.
– Что за толки? Каких только нет! Говорят, мамка твоя несколько раз стирала его детям одежду, а он ей дважды вспахивал поле. Он одинокий, она незамужняя, тут не захочешь начнёшь всякое видеть. Сколько раз я твоей мамке говорила: бойся людской молвы, да у ней на голове хоть кол теши. Всё говорит: жалко детей без матери, я ж от чистого сердца, не шашни водить – чего мне бояться. А теперь и тебя притащила, решетом воду мерить.
– Твоя мамка никого не слушает. Вот мы с ней и поссорились. Ей-то плевать, а нам каково это выслушивать. Мы с дядей разве на людях чего о ней скажем? Всё в доме, между собой толкуем. А люди те никого не стесняются – у твоего дяди уж сердце от этого ноет.
В деревнях так и бывает – чуть кто с кем сойдётся поближе, как уже вперёд бежит шепоток. Как начнут судить да рядить – никому не поздоровится. Эти похабные новости всех приводят в возбуждение и заставляют захлёбываться от восторга. Один подбавит перчику, другой – огоньку, и вот откровенное враньё становится куда правдивей самой правды. Мы, китайцы, скорее поверим в какую-нибудь гадость про ближнего своего, чем в его невинность. Мамино поведение развязало руки сплетникам. Кто-то колебался. Кто-то не верил ни одному слову. Кто-то был полностью уверен во всех её грехах. Мамина порядочность перестала выглядеть такой уж безупречной.
Я знал, что у мамы ничего не было с Пэном, но не находил себе места от стыда, словно бы мама действительно сошлась с ним. За все свои четыре брака мама вдоволь хлебнула позора и унижения, но никто никогда не пускал кривотолков об её интрижках. В Лянцзячжай, здесь, под крылом у дяди, мне довелось услышать эти сплетни, и я просто пылал от ярости. Это было неописуемое унижение, словно я уткнулся в целую кучу собачьего дерьма, издававшего зловонный запах. Я бесился. Я не находил себе места. Унижение как рыбья кость стояло у меня в горле – это был невыносимый зуд, першение и боль.
Я с возмущением допытывался:
– Что происходит? Чего они толкуют о тебе?
Мама отупело смотрела на меня. Она не ожидала, что я стану спрашивать об этом.
– Ты тоже поверил?
– Нет, но о тебе болтают. Я хочу знать ответ.
– Да мне просто детей его жалко. Дети-то без матери, как обезьянки, безо всякого пригляда, того и гляди помрут с голода.
– Со своими делами не справиться, а ты в чужие лезешь, – злобно фыркнул я. – Тебе без этого жизни нет, что ли? Столько лет как-то справлялись без тебя и ничего!
– Нет на мне позора, и сам чёрт мне не страшен. Чем меньше я буду к ним ходить, тем, значит, неспокойней моя совесть.
Я взбесился от злости и заорал:
– Что за чёрт не чёрт, а?! Ищешь предлог сойтись с ним, да?! Зачем ты вечно лезешь не в своё дело, всё время играешь с огнём? Мало тебе трудностей, мало работы, мало о тебе народ болтает?
– Кто хочет, пусть болтает, – сказала мама. – Все в лицо одно говорят, а за спиной другое. Уж сколько твою мамку ни кляли, ни притесняли, а всё живёхонька, разве испугаешь меня пересудами?
– Мам, тебе наплевать, но мне ведь не наплевать!
– Ну и что ты предлагаешь? Думаешь, если я перестану с ним общаться, так народ сразу и болтать перестанет? Да добрые люди и так языком трепать не станут, что б ты ни делал, а вот недобрые и безо всякого повода будут по-прежнему наговаривать. Не веришь – проверь.
Я, разрываясь от ненависти, бросил ей в лицо:
– Позорище!
У мамы тут же покатились по щекам слёзы.
– Ох, Сюэмин, – заплакала она. – И ты туда же: говоришь, что я тебя позорю. Да мамке твоей уж под семьдесят, какой позор, какой срам? Да я просто поменялась с ним пару раз по работе, деткам его одёжки постирала, и потом, я ж не с ним одним менялась, а со всей деревней. Отчего же про него одного толкуют, а не про других?
Я закричал в истерике:
– Ах почему?! Да потому что бобыль он! А ты кто?! Безмужняя ты! Да тут сам бог велел понавыдумывать! Какого рожна ты вечно так подставляешься? На кой чёрт заставляешь всех трепать про то, чего и нет вовсе? Как мне жить, если ты такая? Да чтоб я сдох!
Мама испуганно уставилась на меня. В её мутных от слёз глазах мелькнул ужас.