Спустя время я узнал, что сплетню запустила семья Гуань Бэня. Они потому решили, что у мамы с Пэном что-то есть, что мама воспринимала их как заслуживающих самого большого доверия: болтая с тёткой Гуань, она рассказала ей, какой славный человек этот Пэн. И вот Гуани решили всем объявить эту новость. Они продали маму с потрохами. Когда я узнал это, то отправился к ним домой и знатно там поскандалил. Размахивая ножом, я кричал: «Если станете ещё поливать её грязью, я подожгу к чертям ваш дом!». Дом у них был красивый, кирпичный, едва построенный.
Слава богу, мама вела себя образцово, и все кривотолки вскоре развеялись, как дым.
Но я всё равно был неспокоен.
– Мам, – говорил я, – если ты и вправду на что-то надеешься, то лучше забудь об этом. Я никогда не дам своего согласия. Только через мой труп. Потом пеняй на себя – будешь мне как чужая!
Я говорил не громко, но холодно и твёрдо, словно резал ножом из закалённого металла.
Мои глаза излучали ледяной свет.
Мама, привычная к моим выходкам, отвечала:
– Если ты не согласишься, я не стану ничего делать. Да, впрочем, я об этом и не думала. Моё дело – ты и твоя сестра.
Потом она добавила:
– Мне скоро семьдесят. Сколько этой жизни осталось – неизвестно. С позором в землицу ложиться негоже.
Не знаю, сколько было в маминых словах бессилия и боли. Она тяжело вздохнула. Было холодно и пусто, словно в лампе выгорел весь керосин.
По правде сказать, этот Пэн был человек достойный и покладистый, он оставлял хорошее впечатление и не вызывал у меня отвращения. Наверняка мама казалась ему самой прекрасной женщиной на свете. Хотя годы лишили её юности и грации, они не могли отнять её очарования, её душевности. Мамины выносливость и трудолюбие, её бескорыстие и доброта, её твёрдая воля и неистребимая жизненная энергия наверняка заставляли его сердце трепетать. Его женщина покинула этот свет, но вместо неё явилась богиня.
Когда мама с плугом на плече отправлялась на пахоту, он всегда ждал её в поле и помогал ей пахать.
Когда она с мотыгой шла на прополку, он всегда был рядом и полол с ней траву.
Когда мама с навозом на коромысле удобряла землю, он всегда стоял у дороги, готовый подхватить её ношу.
Иногда он приводил с собой детей. Вместе они помогали маме сеять, сажать и убирать урожай.
Если дома у них готовили что-нибудь вкусное, он никогда не забывал отправить детей с угощением для мамы и сестры.
За несколько десятков лет ни один мужчина никогда не заботился так о маме. Конечно, она знала его доброту. Её твёрдое, как железо, покрытое стальной коркой сердце трепетало и мягчело от этой малой толики внимания. Мама считала это не любовью, а простой заботой, сочувствием, чистой и красивой дружбой. После всех неудачных браков она больше не верила в любовь, не питала тщетных надежд, не строила иллюзий в отношений мужчин. В поисках любви мама истоптала до дыр железные башмаки, но так ничего и не нашла. Но она вовсе не пряталась специально от выпавшего на её долю робкого дождя. Она принимала его всем сердцем. Её душа была чиста, и потому она не боялась, что подумают о ней люди. Со спокойствием и непринуждённостью она наслаждалась свежестью и сладостью осеннего дождя. Когда у детей Пэна случались дырки, мама посылала сестру за одеждой и тщательно зашивала её. Если они пачкались, мама стирала, а сестра относила. Приготовив что-нибудь вкусненькое, она отправляла с сестрой миску-другую своего угощения. Если Пэновы дети болели, мама покупала лекарства и вместе с сестрой помогала их выхаживать. Она потому вечно таскала с собой мою сестру, что надеялась тем самыми заткнуть сплетникам рот, не оставив им не единого шанса.
Но в обществе, поднаторевшем в толках и пересудах, где все только и думали, как бы высмотреть в других какие-нибудь грешки, каким бы внимательным, каким бы незапятнанным ты ни был, разве это могло уберечь тебя от сплетен?
Мама никогда не брала в рот крепкого. Когда мы с сестрой заснули, она тихонько откупорила бутылку водки и, опустившись на каменную приступку у дома, запрокинула голову и сделала глоток. Это была самогонка из кукурузы, которую гнали на западе Хунани. Студёная и сладкая, крепкая, обжигающая огнём. Она звалась кукурузной горилкой. Этот глоток горилки был как глоток расплавленного железа. Он обжёг маме рот, проскользнул огнём в горло и горячо опустился в желудок, до самого сердца. Едва проклюнувшееся чувство сгорело в этом пламени дотла, разошлось синим дымом. Мамина скорбь, мамино окончательно вызревшее решение, водка, кровь, бессловесные слёзы провалились куда-то в глубину её чрева. Как обгорелая колонна, она просела и повалилась на землю. Её укрыли белоснежный свет луны и мягкий ветер.