С тех самых пор мама больше никогда не испытывала ничего к мужчинам. Она любила безгранично и бесконечно только своих детей. Любовь и привязанность были разрушены, навечно похоронены нами – особенно мной, её эгоистичным сыном. Все эти холодные, безжалостные слова – разве не я произносил их? Разве это было по-людски – кричать их в лицо маме, растившей меня восемнадцать лет? Отчего я вырос таким? Отчего не слушал её, отчего закрывал глаза?
Обливаясь кровавыми слезами, мама продолжала растить нас по законам этого мира в муках и совершенной уверенности, что делает всё верно.
Но много ли в мире найдётся детей, способных понять своих родителей? Многие ли их искренне любят? Если брак детей разрушается или они остаются вдовыми, родители всегда стараются позволить детям вступить в повторный брак. Родители боятся их одиночества, даже минутного. Они не могут ни есть, ни спать.
Но дети? Если брак родителей разрушается или умирает один из супругов, сколько детей не смогут ни есть, ни спать от этого, как их отцы и матери? Сколько из них позволят родителям найти новую пару? Когда родители вступают в повторный брак, дети думают не об их счастье, но о слухах, о собственной репутации, они противятся, они вынуждают к расколу и порой даже выгоняют родителей из дома. Дети по-настоящему любят не родителей, но только видимость порядка. Они живут не ради отцов и матерей, а ради себя. Одни вечно живут тревогами детей, а другие – только собой или тем, что подумают о них люди.
В феврале, ранней весной, когда весёлое солнце и птицы намекали на любовную игру, я покинул деревню Лянцзячжай и отправился снова учиться. Только для того, чтобы уехать из дома.
Никто не знает сына лучше матери. В моей неразговорчивости, угрюмой задумчивости, в туманном взгляде, вперенном частенько в дальние горы, она увидела моё недовольство жизнью. Мама знала, что моё сердце по-прежнему там, за горами. Она знала, что я довольствуюсь тем что есть не оттого, что махнул на себя рукой, но от беспомощности, от обиды, от утраты былой уверенности.
Мама хотела, чтобы я во что бы то ни стало позанимался ещё год. Она грозилась, что иначе не найдёт покоя и в смерти.
Я был вынужден согласиться.
Я знал, что надо мной, столько раз провалившимся на экзаменах и снова решившим сесть за парту, станут смеяться.
Двоюродные братья издевались надо мной:
– Чугунная чушка и та за это время стала бы сталью. Наш-то Сюэмин не чугунный, а как есть пробка пробкой.
– В котелке-то один рис варится, где это видано, чтоб там булькали сочинения. Наш Сюэмин собирается сочинениями заместо риса питаться.
Я обходил их стороной.
А мама подбадривала меня:
– Чего тебе бояться! Ты потому идёшь учиться, что можешь себе это позволить. А они не могут учиться, вот и не учатся. Чего тут позорного? Чего тут неправильного? Ты перед ними глаз не опускай, смотри на них как на пустое место – вот и всё! Поглядим, как они станут смеяться, когда ты поступишь!
Я должен был учиться в Народной средней школе уезда Баоцзянь. Это была одна из ключевых школ во всей провинции. Качество преподавания и обстановка были одни из лучших на западе Хунани. Не знаю, как мама, которая была там чужая, смогла всё устроить, к какому учителю обратилась. Но так случилось, что я без проблем влился в новый класс. Я был как ласточка, вновь зачерпнувшая клювом вожделенной оттаявшей почвы.
Уроки были мне как одежда, льнувшая к телу, словно вторая кожа. Я повторял всё, что знал, словно латал старый наряд – чем кропотливей, тем лучше. Я сшивал ровными стежками свою жизнь и учёбу, перелистывая страницу за страницей, день за днём. Я замусоливал книги до безобразия. Их страницы были измяты и кое-где порваны.
Усердный человек всегда добьётся своего. Я наконец-то получил извещение о приёме.
Хотя меня после всех терзаний ждал не оливковый венец Цинхуа или Пекинского университета, а только никому не известный Университет Цзишоу, я был доволен и ни о чём не жалел. На наковальне моей жизни мама, как кузнец, пусть и без молота в руках, выковала из меня, куска упрямого чугуна, настоящую сталь.
В тот день, когда пришло извещение, мама залилась счастливыми слезами. Двадцать лет она выносила унижения, чтобы выполнить свою миссию, терпела лишения и невзгоды – и разве не этого дня она так ждала? Наконец-то этот день настал – разве могла она не плакать? Мама не умела читать, не знала иероглифов. Иероглифы на извещении тоже не узнавали её. Она смотрела на него и так, и эдак, крутила в руках, обнимая, словно давно не виденного родственника.