Обострения болезней, совпадавшие с разными невзгодами, заставляли маму всякий раз сражаться на линии смерти. Чтобы сэкономить деньги на строительство нового дома для детей, она никогда не ходила в городскую поликлинику за лекарствами. Терпела через силу. Когда боль становилась действительно невыносима, она прижигала ноги и руки головешками, чтобы болью унять боль. Её руки и ноги были покрыты шрамами от ожогов. Просто представьте: когда тлеющая алая головешка, пуская чёрный дым, касалась плоти, что за ожесточение, что за страдание крылись за этим? Что за упорство и что за воля? Ради дома мама, как мученик революции, сделанный из совершенно особого материала, переносила нечеловеческие боль и страдания!
В своих сражениях с демоном болезни и властелином смерти она наконец построила небольшой деревянный дом с тремя опорами и четырьмя скатами.
Так мы все втроём простились с теми днями, когда у нас не было пристанища, простились с жизнью в чужом гнезде, и у нас появился свой, настоящий дом!
Это был мамин с сестрой альбом, изрисованный ветром, дождями и солнечным светом, и каждая страница из древесины и черепицы была в нём самой прекрасной картиной.
Это было произведение, написанное их кровью и потом. Каждое слово, каждая точка в нём были трогательным стихотворением.
Когда новый дом был построен, дядька Пэн Вэньгуй из Аоси три дня показывал нам бесплатное кино.
Шли реформы, жить стало лучше. Пэн купил на свои деньги проектор и ездил по деревням с кинопоказами. Один сеанс стоил десять юаней, за ночь он зарабатывал по двадцать-тридцать, показывая по нескольку фильмов сразу. Дни бежали, как в кино, чем дальше, тем краше.
Мамина жизнь была как кино. В первой части были невзгоды, тяготы, скитания, бесприютность, ругань, побои, унижения, сопротивление. А что потом? Всё ещё впереди.
Мама, которая усердно работала на благо детей всю жизнь, наконец-то в тех же усердных трудах выстроила свой дом и вздохнула с облегчением. Мамино сердце наконец-то обрело мир, пустило корни. Казалось, что каждая опора стояла не на твёрдой земле, но в её усмирённом сердце, каждая черепица лежала не на крыше, но на небе, под которым жили её дети. Опоры свода были погружены в землю, и вся конструкция, всё тело вытягивалось вверх.
Мама сказала сестре: «Теперь, когда у нас есть свой дом, никто не станет смотреть на твоего брата свысока, теперь женщины станут обращать на него внимание. Без опоры под ногами, без крыши над головой – кому он нужен? Без лавки, куда усадить гостя, без места для будущего ребёнка кто захочет пойти за него?»
Выходит, мама сцепив зубы строила дом, просто чтобы на её сына не смотрели свысока, когда он станет свататься – не слишком ли это было патриархально? Нет. Все родители на западе Хунани питали такое простое общее желание. Жизненная реальность и устои общины определяли, что дочь в конечном счете выйдет замуж и за домом станет приглядывать сын, поэтому свекровь строит дом в основном для сына. Конечно, если в семье нет сына, а только дочь, тогда это другое дело.
«О делах по три года толкуют, о доме по три года грезят». На западе Хунани самым важным делом всей жизни было найти себе тихое пристанище. В мыслях о том, что сын и будущая невестка станут жить в выстроенном ей доме, мама ликовала. Ей было сладко на сердце. Она словно бы уже видела свадебный паланкин новобрачной, петлявший по зелёным горам, пересекавший холмы и реки, видела ряды гонгов, барабанов и дудок, видела, как небо над деревней заполняется их радостными звуками, словно небесная дева осыпает всё цветами. Видела, как сына и невестку толпа вносит в дом, чтоб те поклонились свекрови и стали мужем и женой. Жизнь мамы наполнялась от этого силой и энергией.
Мама говорила: «Дом – это лицо семьи. Это зеркало человека. Если дом неладный, а в семье непорядок, то и человек так себе».
Ради этого лица, этого зеркала мама с сестрой купили тунгового масла и прокрасили стены до золотистого цвета. Когда на солнечно-жёлтое дерево легло золото тунгового масла, оно засияло янтарным блеском. Этот свет был наполнен золотым ароматом масла. Со временем свежее золото превратилось в ржавую медь.
Пёс, который сторожил нашу дверь, тоже оживился, как никогда раньше. Прежде он тоже сидел у двери, но дом бы словно не дом, дверь – словно не дверь, и пёс был сам не свой. Теперь же, в новом доме, у новой двери, морда его сияла от радости. Он возбуждённо вертелся у маминых ног, виляя хвостом и мотая головой.
Наш пёс был самый обычный, местный, с серой шерстью. В нём не было ни благородства лайки, ни свирепости тибетского мастифа, он был неприхотливый, простой, с симпатичной мордой. Здоровый и крепкий пёс, наделённый естественной красотой.
У нашего пса, как и у других собак на западе Хунани, не было имени. Всех собак звали одинаково – Салеу. На языке
– Салеу, ав ав ав!
И пёс бежал ей навстречу в беспредельном восторге.
– Салеу, ав ав ав!
Мама тянула последний слог, и он разносился прелестным эхом.