Звук барабана был насыщенным и звонким, воодушевлённым, трепещущим – то мягким, как лёгкий ветер, то быстрым, как яростный дождь. Он вылетал из-под её стремительных рук, из-под её выбивавших ритм ног, из-под парящих алых лент. Нет, он вырывался наружу из её бездонного сердца. Разбрасывание семян, высаживание риса, обработку земли, поливку, жатву, вращение жёрновов, работу ткацкого станка, стирку, сбор кукурузы, выпекание лепёшек – все эти привычные крестьянские дела, всю знакомую жизнь – всё высекала мама своей игрой из глубин барабана, писала на его бортах, вкладывала в его полое чрево. Вся деревня трепетала от ритма её ударов, всё плясало и пело.
От маминой барабанной дроби и пляски слепли глаза, раскрывались удивлённые рты, трепетало нездешним весельем сердце. Деревенские столько лет жили бок о бок с мамой, но совсем не знали, какая она мастерица игры на барабане. Её музыка будила в них поэзию родины. В ней была жизнь. В ней была душа. Прежде житьё-бытьё, как исполинский камень, давило маму своим весом, оставляя только усталость и шрамы, но нынче оно обернулось весёлым мяоским барабаном, что оживил дремавшую в сердце радость, заставил и тело, и душу пуститься в ликующий пляс. Барабан придавал маме сил. Он дарил ей энергию. Он прочил ей жизнь. Он вселял в неё божественный ритм. Ничто прежде не могло сделать её такой одухотворённой, соблазнительной, светлоокой, сияющей.
Так вся деревня узнала, что звук барабана всегда дремал в её сердце. Проснувшись, он распустился там лилейным цветом.
С тех пор маму стали приглашать с барабаном на все окрестные свадьбы. Она стала самым радостным посланцем, самым счастливым музыкантом.
Вдохновлённая нескончаемой радостью музыки и похвалой деревенских, мама обрела свою собственную ценность и способ отплатить людям.
После игры мама всегда танцевала с деревенскими байшоуу[17].
Во многих деревнях туцзя на западе Хунани были специальные помещения для этого танца. Это было место, где люди туцзя подносили жертвы своим предкам и молились о хорошем урожае, место грандиозных развлечений и соревнований. У зала для байшоуу были лихо загнуты углы крыши, он был роскошно украшен резными балками и расписными стропилами. Он высился, внушительный и деревянный, надо всей деревней. Каждый такой зал делился на две части: на место для пляски и алтарь бога земли. В молельне была ниша для статуй. Там стояли благородный Пэнгун, старый служака Сян и мо́лодец Тянь. Пэн-гун, высокородный правитель туцзя, был нашим тусы[18], а почтенный Сян и мо́лодец Тянь – его верными помощниками. Зал был выложен зеленоватыми каменными плитами. Каждая сверкала зелёным светом, как листы исторической хроники.
В праздники в каждой деревне туцзя плясали байшоуу:
Тогда, когда наши руки плясали, несколько тысяч ладоней, увенчанных музыкой и песней, собирались в зале для танца в смиренном ожидании грома нескольких десятков ружей. В центре зала возвышался огромный, обтянутый воловьей кожей барабан, на котором могло бы уместиться немало людей. Барабанщики, подпоясанные алыми кушаками, обвязанные синими кусками шёлка, с обнажёнными спинами ждали момента, когда взлетят руки, сжимавшие колотушки, и опустятся на кожу барабана. Едва пользовавшийся всеобщим почётом и уважением общинник объявлял начало пляски, как начинали греметь ружья, звучать барабаны, а несколько тысяч ладоней, как бессчётные лепестки, распустившиеся за одну ночь, вдруг вылетали из горных ущелий, чтоб усеять полный персиковых цветов зал.
Руки летели широко и легко.
По одной и парами.
Спереди и сзади.
Слева и справа.
Они порхали цветами – и распускались поразительные цветы.
Бежали рекою – и река текла, ворочая мощные волны.
Замирали, как холмы – и холмы маячили сочной зеленью.
Воспаряли под облака – и облака разбегались, чистые и ослепительно яркие.
Махали, как птичьи крылья, – и птицы с чириканьем пускались в лёт.
