В деревне Лянцзячжай, какой бы маленькой она ни была, каждый праздник мои родные все как один принимались кружиться в танце, по-простому размахивая руками и подпрыгивая.
Хотя в нашей скромной деревне не было специального зала для танцев, как в других, больших деревнях, танец всегда был в нашем сердце. Стоило деревенским захотеть сплясать, как они начинали танцевать прямо на улице. На молотильне, на заливных лугах, во дворике перед домом, в речной долине, в поле после урожая. Повсюду.
В толпе танцующих мама всегда была заводилой. И танцевала она лучше всех.
Несмотря на ревматизм, который пропадал в танце, словно по мановению волшебной палочки. Её спина была прямой, но гибкой, её шаг – уверенным и грациозным, руки – крепкими и ловкими. Эти пляски были тем чудодейственным средством, что подарила маме народная культура. Они вызвали к жизни её юность, подарили ей жизнь искусства, унесли её тоску и мрак. Мама становилась с каждым днём всё веселее, всё моложе.
Если бы не танец, если бы не игра на барабане, мои родные никогда бы не узнали, что моя мама была столь чарующей, влекущей исполнительницей.
В народе есть много таких, как моя мама, – скрытых талантов, которым не хватает воды и кислорода, но стоит солнечному свету поманить их своей лаской, стоит росе упасть на их почву, как они прорастают зелёными всходами, покрываются бутонами и плодами.
Постепенно вся деревня научилась у мамы играть на барабане. Все родные стали её учениками. Когда по деревне рокотом прокатился гомон барабанов, когда заплясали, передавая друг другу пляску, мои родные, вся деревня стала одним огромным барабаном маминого сердца, её радостью, её ритмом.
Всякий раз, когда мама играла на барабане, сестра стояла рядом и выбивала ритм по его бортам. Так обычно играли на мяоских барабанах: один человек вёл основную мелодию, а второй вливался в неё своим перестуком. Ритм ведущего ревел как гром, мощно и сочно. Боковой ритм был звонкий, лёгкий, как мелкий весёлый дождь. Дум-дум-дум. Та-та-та. Они сливались воедино в настоящую рапсодию, в бесконечную симфонию вариаций.
Сестра и мама были самыми прекрасными лицами и инструментами этой горной симфонии.
Когда я выпустился из университета, меня распределили не в Баоцзин, но в уезд Гучжан, в среднюю школу № 1 преподавать английский. Мама и дом были по-прежнему далеко-далеко от меня.
Тогда гучжанская школа № 1 была не то что раньше. Преподавательский размах и качество обучения были уже куда выше, чем в школе № 2. Школа № 2 выполнила свою миссию и стала средней школой первой ступени. Я решил поехать в Гучжан, потому что был полон благодарности и приятных воспоминаний. Моё детство, моя юность, самые молодые и нежные годы жизни остались в Гучжане. В Баоцзине я проучился всего год, когда готовился к поступлению. Какими бы прекрасными ни были пейзажи, они не могли затмить отроческого чистосердечия. Какой бы глубокой ни была память о том единственном годе, ей не под силу было вытеснить зеленоватое пламя масляной лампы моего детства. Самую подлинную борьбу и работу до седьмого пота, самые первые боль и сладость, чистейшие дружбу и память невозможно отринуть, они таятся глубоко в душе.
Как и у всех выпускников, которые только что закончили университет, моей зарплаты в 63 юаня в месяц не хватало на жизнь и часто к концу месяца в карманах становилось пусто, как на облетевшем по осени дереве. Все мечты о том, что у меня будет работа и я смогу отправлять маме деньги, обеспечить ей достойную старость и вообще вернуть всё то добро, что он мне сделала, рассеялись как дым. Идея взять маму и сестру к себе превратилась в нелепую болтовню попрошайки. На это не было никакой надежды.
Мама не знала, как убого выглядела моя жизнь. Она считала меня транжиром. Мама боялась, что у меня бывает слишком много гостей, а денег недостаточно. Она велела сестре написать письмо, спросить, не хочу ли я, чтоб они прислали из дома крупы. Рис в доме всегда был свежий, куда лучше, чем в магазине. Мама вечно твердила, что рис в лавке грубый, часто перемешанный с мышиным помётом, и настаивала, чтоб я покупал рис из наших краёв. Если не хватало денег, она продавала свой рис и присылала деньги мне, чтоб я тратил их только на рис из Баоцзина.
Я не мог давать деньги своей семье, но, конечно же, не хотел и принимать от них подачки. Маме было почти шестьдесят. По-хорошему это я должен был окружать её сыновьей заботой. Разве я мог брать у неё деньги? С её любовью я не был беден и не мог умереть с голоду. Материнская любовь была питанием, которым по крупинке можно было наслаждаться всю жизнь.