Слава богу, лет в сорок мой зять наконец-то опомнился. Он словно пробудился от дьявольского наваждения. Перестал бездельничать. Не вёл себя больше бестолково. Он сделался трудолюбивым, порядочным, разумным. Он стал заботиться о своей семье, любить её и поддерживать. Зять открыл в уездном городе небольшое заведение – «Сельский ресторанчик Эрфэя», они с сестрой трудились там дни и ночи. Его мастерство всё росло, пока он не стал одним из первых поваров города. Несколько его фирменных блюд не имели себе равных во всём уезде, их готовили только у него в ресторане. Даже самые обычные вещи, которые делали все: бараньи ножки, собачатина, говядина, баранья мякоть, утка, курица – все у него выходили пальчики оближешь. Уйма народу приглашала к нему друзей и регулярно столовалась в его заведении. Многие люди из ближнего уезда Хуаюань тоже приезжали, привлечённые репутацией места. Однажды какая-то организация устраивала там банкет, и один из гостей аж расплакался от того, как ему было вкусно. Сарафанное радио быстро раструбило об этом по всему уезду. Плюс в заведении было чисто, порции большие – дела шли бойчее не бывает. Зять напоминал мне деревенскую редьку или картошку, с которых смыли всю грязь и пакость и вот они уже лежат на прилавке органических товаров.
Человеческое и бесовское, доброе и дурное – они всего в шаге друг от друга, всего в одном мгновении.
Человека невозможно воспринимать одинаково всю жизнь. Мы не можем смотреть на тех, кто совершил ошибку или был под судом, сквозь цветные очки, воспринимая их однобоко или презирать их. Кто из нас лишён мелких проступков? Тогда отчего мы склонны ошибку, которая яйца выеденного не стоит, воспринимать как прегрешение размером с гору? Отчего мы смотрим на людей сквозь узенькую щёлку? В отношении сестриного мужа я допустил ровно такую ошибку. Если бы я оставил свою заносчивость и поговорил бы с ним по душам, если бы я уважал его и понимал как следует, то, быть может, возвращение блудного сына произошло бы много раньше. Он тоже родился в бедной, презираемой всеми семье. Его отец был горький пьяница. Ему с детства не на кого было равняться. Мой зять был как необузданная дикая лошадь, и разве мог он в одночасье стать смирным и воспитанным? Разве мог не пойти по кривой дорожке? Он вызрел в горечи. Я сам, выбравшийся из её цепких объятий, только теперь начал понимать его.
Поэтому, когда сестра стала говорить, что муж человек в общем-то неплохой, добрый, прямой, великодушный, справедливый и бывает не в себе только когда напьётся, я начал ему верить. Я был очень рад и болел за него. Своими реальными действиями, своими маленькими шажками к успеху он добился моего уважения и одобрения. Если бы однажды он смог бы совершенно избавиться от своей дурной привычки, было бы просто замечательно.
Если бы мама увидела с того света, как он переродился, она бы наверняка обрадовалась.
Она бы искренне пожелала бы им ещё большего счастья, ещё лучшей жизни.
Когда сестра вышла замуж, мама осталась совсем одна. Никто больше не ходил с ней в поле, не поднимался в горы за хворостом. Никто не болтал с ней о том о сём, не пререкался и не спорил. Никто не мыл ей голову, не расчёсывал волосы, не подтыкал одеяло. Мама стала по-настоящему одинокой. За двадцать с лишним лет она привыкла, что сестра всегда у неё под рукой, что всегда есть кого выбранить и всегда есть тот, кто зовёт её по любому поводу. И вот ничего не осталось. Мама в одночасье лишилась самого сердца. Было пусто и больно.
Я знал, что мамина жизнь без сестры сделалась пресной, лишённой чувства и энергии. Я не мог наблюдать за этим безучастно. Всё-таки я был её сыном, плотью и кровью её души, доставшейся ей такими трудами. Я был просто обязан уговорить её переехать в город, ко мне. Тем более я знал, что болезнь и скорбь давно проникли в её тело. Ничего нельзя было исправить. День за днём она всё усыхала, дряхлела, горбилась. Я боялся, что червь болезни сожрёт её, как хрупкий тутовый лист, и ничего не останется. Ещё больше я боялся, что в тот день, когда она перестанет дышать, мы ничего об этом не узнаем. И вот это будет ужасно, совершенно бесчеловечно.
Но мама никак не соглашалась переехать ко мне.
Она не могла расстаться со своими полями и горными рощами, со своим деревянным домом, с односельчанами, которые стали ей ближе родных и врагов. Мама не хотела сдавать поля и лес в аренду, боялась, что арендаторы не станут смотреть за ними как следует. Все эти годы мама с сестрой удобряли поля между страдами навозом и золой. Земля была тучная. Мама очень боялась, что арендаторы запустят поля своим небрежным отношением, что вырубят лес. Она говорила: «Если топор опустится на эти деревья, то всему конец».