Я провёл в Баоцзине всего три года. Но за это время узнал куда больше, чем за прошедшие двадцать с лишним лет. Например, как строить отношения с людьми. Как смотреть на жизнь с юмором. Как реагировать на то, что происходит со мной. Я не был больше неуклюжим вундеркиндом времён своего студенчества, не был самонадеянным, своенравным начётчиком, как в учительские годы. Я стал человеком мыслящим. Хотя я не был философом, мне была ведома потребность вести в тишине и во тьме разговор с собственной душой и с далёким будущим. Только зеленоватый свет масляной лампы был в эти часы со мной. Всякий раз я приводил в порядок свои слова и дела, это был опыт переосмысления и исправления себя. Самое страшное – это когда человек неспособен посмотреть на себя со стороны и признать свои ошибки. Если самое ясное зеркало не отражает собственного нашего сердца, будь оно хоть в тысячу раз яснее, оно не в силах будет отразить нашу красоту и наши недостатки – и разве можем мы тогда узнать самих себя? Если мы не знаем себя, как мы можем познать этот мир? Ведь даже познав себя, мы часто не понимаем мира, а чаще всего мы просто не понимаем самих себя.
Для взросления нужен опыт. Зрелость требует работы над собой. Успех – способности подбодрить самого себя. Я непрерывно рос, взрослел, добивался благосклонности судьбы и успеха в радости, в здоровом процессе самокопания, признания просчётов, узнавания побед. Главное свидетельство роста – это совсем не буквальный рост, как у тянущегося вверх дерева, признак зрелости – не крепко сбитая фигура, не опыт в мирских делах, символ успеха – не способность вершить судьбы мира. Главное – это очищение и возвышение нашей души, внутренняя красота и достоинство наших слов и поступков.
Да, я был бедным мальчишкой. Я прошёл через трудности, которые мои ровесники или нынешние молодые люди не могут себе вообразить. Но до работы в Баоцзине я был полностью погружён в собственные горькие переживания. Хотя я был полон силы сопереживания и всегда был готов поделиться всем что имел с тем, кто терпит трудности, я всё равно всегда считал себя самым несчастным. Думал, что судьба и общество ко мне чудовищно несправедливы. Поэтому вся моя борьба, все первые двадцать два года моей жизни были только ради себя самого. Я работал только на себя. Как говорится, счастлив счастливый и несчастен несчастный.
В те времена Чжанцзяцзе только вышел из состава Сянси-Туцзя-Мяоского автономного округа, там очень нуждались в талантливых работниках. Мои друзья из Чжанцзяцзе сперва порекомендовали меня в отдел агитпропа района Юндин. Глава отдела Лю Шухуа немедленно прислал людей посмотреть на меня. Но в Баоцзине не одобрили мой перевод «по горизонтали». Тогда меня попытались пристроить в газету «Чжанцзяцзе жибао» – из агитпропа при горкоме опять приехали люди, и на сей раз меня благополучно перевели в редакцию этой газеты. Главой редакции был тогда Чжун Итянь, а главным редактором – Сян Шуйсинь. Оформить все необходимые бумаги мне помогал Чжао Цюньцзе из агитпропа при горкоме Чжанцзяцзе.
Мне не потребовалось ни тратить денег, ни обхаживать никого – честная, справедливая система и честные, справедливые люди сотворили новую надежду. На небосклоне моей жизни засиял чистый свет.
В Чжанцзяцзе я по-прежнему оставался членом НПКСК от Хунани, но довольно быстро меня выбрали во Всекитайское собрание народных представителей. Административных дел была целая туча. К тому же Чжанцзяцзе был известнейшей турзоной – сюда съезжались люди со всего Китая и со всего мира. Нужно было участвовать в приёмах и постоянно принимать гостей – знакомых и незнакомых. Гостей следовало обслуживать по первому разряду. Это было частью работы. Иногда за день мы ездили в горы несколько раз, а вечером ужинали с несколькими разными компаниями. Это было довольно утомительно. Но по-другому было невозможно: меня сочли бы высокомерным, негостеприимным, надутым. А получалось невыносимо. Гости непрерывно менялись, но мы вечно стояли на боевом посту; как и другие руководители в Чжанцзяцзе, я возвращался домой сильно за полночь. Дома я просто разваливался на части и сразу падал в кровать, не говоря ни слова. Но мама всегда ждала меня с зажжённым светом и включённым телевизором. Часто она засыпала на диване под его ровный шум. Как только ключ оказывался в замке, она вскакивала на ноги и бежала открывать мне дверь. В жаркие дни меня ждала кружка прохладного чая. Зимой – разожжённая жаровня.
Мама каждый день доставала меня вопросами, поел ли я. Так поздно, разве можно без маковой росинки во рту? Я бросался на маму, обвиняя её в притворной заботе. Иногда я что-то отвечал ей, но чаще мне было лень говорить. От меня пахло водкой, и мама нудела, что я не берегу себя, что я опять напился. Она заваривала мне чай и приносила воды умыться. Но я всегда бесился и отказывался.
– Мама, я уже взрослый, не веди себя со мной как с трёхлеткой. У меня руки-ноги на месте, как-нибудь дойду. Каждый день прихожу домой поздно, какого чёрта ты меня всё время ждёшь?
Если мама спрашивала, с кем я был, я упирался: