У меня вдруг появилась злая мысль: перерубить этот узел, заставить её продать дом. Без дома ей станет некуда возвращаться, и она останется со мной в городе. Здесь, в городе, вдали от ледяной воды, мороза, ветра, тяжкого труда ей будет не так легко разболеться. Один приятель сказал мне, что с такими упрямыми стариками жёсткость не даёт никакого результата: они только ещё больше ожесточаются. Нужно быть хитрее. Он в своё время только так сумел справиться со своими стариками – выдумал ловкий ход. Вот и всё.
И я последовал его примеру.
Я попросил начальника дать мне возможность вернуться в деревню, чтоб быть с мамой, – рассказал, что каждый год вынужден по нескольку месяцев проводить там из-за её болезни и не могу нормально работать, что это оказывает ужасное влияние на мою деятельность и что коллеги жалуются на мою профнепригодность. Я просил уволить меня по собственному желанию в надежде на понимание. Когда мама узнала об этом, она была в ужасе. Он тут же бросилась к начальнику и стала твердить, что это она, старая и больная, во всём виновата, и умолять его дать мне возможность исправиться. Начальник спросил у меня, что ему теперь со всем этим делать.
Заметив, что он ослабил хватку, мама тут же вскинулась: «Да как хотите, так и поступайте!»
Ход оказался чертовски хорош. Мама очень быстро нашла покупателя и продала дом за полцены.
Она рассказала мне, что в тот день, уже отдав покупателю ключи, она села в садике за домом и долго сидела там с ним один на один. Она была сама не своя, словно в обмороке. Я одним махом разбил их с сестрой гнёздышко, доставшееся такой ценой. Конечно, ей было больно.
Тогда покупатель, видя, как она переживает, сказал:
– Тётушка, дружба всяко дороже денег – если вам невмочь с ним расстаться, то и бог с ним, не будем ничего оформлять.
Мама выдавила из себя улыбку и покачала головой:
– Нет-нет, всё в порядке, уже дело сделано. А я с Сюэмином поеду в город пожить в кирпичном доме на старости лет.
Она смахнула выступившие слёзы.
Я просто летал. Но не прошло и пары дней, как я обнаружил, что совершил страшную ошибку. Я был виноват перед небом и людьми. Мама поседела за одну ночь.
Только тогда, глядя на её сгорбленную спину, на потерянный, беспомощный взгляд, на её внезапно состарившуюся фигуру, я вдруг понял, что этот дом, этот лес, эти поля были державшими её жилами, её корнями. Я вырвал их из её тела! А ведь они, как дети, были неотделимой частью её жизни, её плотью и кровью. Мама стала потихоньку усыхать.
Только тогда я всерьёз начал задумываться о том, что значит «дом» и почему мама так стремилась сохранить его любой ценой. Мама была его крышей. Сверху яркой точкой сиял я. Внизу, храня его покой, крепко стояли сёстры, братья, поля, рощи, сараи, курятники. Без них не было бы дома.
Ради меня мама терпела, как разлетался вдребезги её очаг, как расходились жилы, дробились корни. Это были раны глубже и страшнее любой болезни. Ни с чем не сравнимая боль.
Оказавшись в городе, мама долгое время не знала, куда себя деть. Пойти было не к кому, и она сидела как безногая. Поговорить было не с кем, словно на рот легла повязка. Занять себя было нечем – словно она была связана по рукам и ногам. Отчаянное одиночество заставляло её чувствовать себя беспомощной и всеми оставленной. Особенно после того, как она вместе со мной переехала в Чжанцзяцзе и оказалась далеко-далеко от своей родной земли, где была вся её жизнь. В Чжанцзяцзе она не чувствовала даже её дыхания.
Я перебрался из Баоцзина в Чжанцзяцзе в ноябре 1992 года.
За два дня до отъезда Ван Дэцзин, которая теперь занимала должность секретаря уездного комитета партии, и Лян Тяньюнь пришли помочь мне собрать вещи. Мы паковали рюкзаки и убирались в доме до седьмого пота. Я человек совсем неорганизованный, и моя комната давно превратилась в настоящую собачью конуру. Когда друзья помогали мне наводить в ней порядок, мы тратили по полдня. В день отъезда Ван Дэцзин устроила так, что из нашего парткома, из собрания народных представителей, из уездного правительства и из местного отделения НПКСК приехало по человеку проводить меня.
Жизнь коротка до боли, а связь с родным уголком вечна. Все мы странники на чужбине и из ночи в ночь возвращаемся туда.