– Зачем тебе? Ты их всё равно не знаешь, лезешь не в своё дело!
Мама беспокойно и неловко ретировалась в постель.
Сейчас я очень жалею, что за десять с лишком лет, пока мама была моим верным оруженосцем, я так и не поговорил с ней по душам. Ни разу. Порой мне хочется отвесить себе изрядную оплеуху! Мы так часто боимся пропустить что-то, показаться невнимательными или неучтивыми, обидеть кого-то, задеть, но только не родителей, только не их. На весах нашей жизни они часто оказываются куда легче коллег и друзей, детей и начальников. Кто из нас не старается всеми правдами и неправдами удовлетворить любую просьбу ребёнка, не пытается несмотря ни на что исполнить поручение начальства? Мы стремимся и лаской и таской завершить любые дела коллег и друзей, боимся, что иначе они будут недовольны. Мы исполняем желания детей, лишь бы не обидеть их, не повредить им. Мы бросаем все силы на исполнение задач наших руководителей, нас пугает возможность навлечь на себя их гнев и навредить собственной карьере. Но дела или просьбы родителей мы часто не берём в голову. Мы обвиняем их в том, что они суют нос в нашу жизнь и лезут не в своё дело. Мы редко задумываемся об их чувствах. Самые близкие люди – это те, на кого нам так легко наплевать.
Сам город Чжанцзяцзе был из новопостроенных. Когда-то он был частью Сянси-Туцзя-Мяоского автономного округа, но из-за растущей популярности турзоны его выделили в отдельную единицу. В подчинении у города оказались уезды Даюн, Санчжи и Цыли с городом Чандэ. Даюн составлял самое сердце Чжанцзяцзе, а остальные уезды лепились к нему по бокам. Когда ландшафтный район стал набирать популярность, народ из нескольких уездов устраивал потасовки в борьбе за места и туристов. Даже пожгли несколько турбаз. Вот она неистовость народного нрава!
Чтобы разрешить противоречия между уездными, все земли объединили под управлением Чжанцзяцзе. Рассказывали, что Ши Юйчжэнь, которая была тогда главой Сянси-Туцзя-Мяоского автономного округа, плакала, когда Чжанцзяцзе выводили у неё из подчинения. Она говорила, что люди будут поносить её за это зло.
Когда меня перевели в Чжанцзяцзе, город уже существовал много лет и приобрёл зримые очертания. Но он был свеж, словно новорожденный младенец, и нов, как солнце поутру. Он трепетал, словно перед открытием торжественного занавеса, и жизнь била в нём ключом. Я думал, что в таком бодром городе мама сможет жить по-новому, полно и весело. Я совсем не учёл, что она была не городским изразцом, а простой деревенской черепицей. Она не могла жить в клетке.
– Да у тебя там сплошные высотки, – говорила мама. – Живёшь как на обрыве над пропастью, сам не заметишь, как свалишься. Да у вас там по дорогам не люди ходят, – добавляла она, – сплошные машины носятся. На улице как в змеином логове, боишься лишний раз ступить – вдруг машина набросится. Что там хорошего в вашем городе? Пойти некуда, отдохнуть негде, поговорить не с кем. Всё дорого, скука смертная.
И правда: в незнакомом Чжанцзяцзе мама была как залетевший случайно за тридевять земель воробышек. Воробышку всё было знакомо, он мог бы пристроиться где угодно. Но мама? Город сверкал огнями, но ни один фонарь не мог осветить её пути домой. Повсюду высились огромные здания, но ни в одно она не могла войти свободно. Люди сновали туда и сюда, но среди них не было ни одного знакомого лица. Из пересекавших город вдоль и поперёк улиц ни одна не вела в мамину жизнь. Она была как слепец, как чужак в этом городе. Здесь не было места её душе.
По утрам мама стояла на балконе и смотрела, как я ухожу на работу. В этом были её любовь и её привязанность, её одиночество и её сиротство.
Вечерами она стояла и ждала моего возвращения. В этом были надежда и предвкушение, пустота и ужас. Любовь и ожидание стали её единственной опорой, единственным упованием её духа.
Силуэт мамы, провожающей меня взглядом на балконе, стал самым прекрасным, что было в этом городе. Мама возвышалась красивейшим пиком среди изумительных вершин Чжанцзяцзе.
Но я вечно был недоволен, вечно орал снизу:
– Чего высматриваешь? Я вроде пока жив-живёхонек, как-нибудь дойду!
И мама испуганно и сердито втягивала голову обратно.
Стоило мне отвернуться, как она опять тихонечко вытягивала шею.
Для человека из деревни приехать в город было как нацепить на нос цветные очки. Не ведая, кем мама мне приходится, город не бросал на неё ни одного прямого взгляда. Сквозь цветные очки приехавшая из деревни старушка казалась насквозь провинциальной, совсем не подходящей к месту. На её чистое лицо легла печать солнца, дождя и ветра. Привычки родного захолустья, приметы времени прочно вошли в её жизнь приличия и порядочности. Она была дикой, сорной травой деревни. Никто не обратил бы внимания на её судьбу. Она была пятном деревенской жирной грязи, которого инстинктивно избегало всё блестящее и городское.