Мама общалась в основном с такими же пожилыми деревенскими женщинами, как она сама. Я работал в редакции. Мне выдали квартиру прямо там. Матери моих коллег Пэн Хуавэя и Тань Синхуа тоже были перелётными птицами, перебравшимися из деревни в город. Мама быстро подружилась с ними. Они были крепкие, добрые, скромные женщины, которые заботились о моей часто болевшей маме. Мать Пэна готовила потрясающую маринованную редьку и продавала её на улице, выручая немало денег. Мама, привыкшая к труду, конечно, не могла усидеть на месте и тоже решила мариновать редьку. Жизнь в городе была не из дешёвых, а я от природы был человек щедрый и гостеприимный. К тому же мама каждый год ложилась в больницу. Поэтому она целыми днями беспокоилась о том, что у нас недостаточно денег и я не могу позволить себе жениться. Она постоянно думала, как бы облегчить моё денежное бремя. Но редьку нужно было вымачивать в ледяной воде, и я знал, что мама наверняка заработает обострение астмы, ревматизма и болезни сердца. Конечно, я не мог этого позволить. Тогда она решила собирать макулатуру вместе с матерью Таня. Но это было ещё тяжелее. Этого я тем более не мог позволить. На самом деле я не только беспокоился за маму. Во мне говорило тщеславие. Я боялся, что люди станут смеяться и показывать на неё пальцем: гляди, чем занимается мать Пэн Сюэмина. Мне было неловко. Если бы мама стала торговать редькой или собирать макулатуру, поминать недобрым словом стали бы меня. Мне бы изрядно досталось.
Тогда мама развернула настоящую партизанскую войну. Стоило мне уйти на работу, как она, взвалив на спину корзину и коромысло весов, бежала на рынок. Там она торговала фруктами. Продавала немного, килограммов пять, не больше. Больше ей было просто не поднять, к тому же она боялась, что фрукты не продадутся и я их обнаружу. Закончив дела на рынке, она перемещалась в переулок рядом с нашим домом.
Мама боялась, что я раскрою её секрет, и таилась, как вор. Она прибегала домой до моего возвращения и прятала нераспроданные фрукты и весы. Больше месяца я ни о чём не догадывался.
Хотя ей удавалось заработать всего два-три юаня, она очень радовалась и светилась от гордости. Этих денег нам с ней хватало на еду на целый день. Когда у мамы появилось в городе дело и возможность зарабатывать своим трудом, помогая мне, она исполнилась ощущения собственной ценности и успешности. Её дни приобрели новый вкус, и настроение стало не в пример лучше прежнего. Но я всё спалил в пламени своего гнева.
В тот день я зашёл с работы домой за вещами – мне предстояло поехать в командировку. На улице перед домом я увидел маму вместе с тётушкой Пэн, которые раскладывали лотки. Сердце полыхнуло пожаром гнева, который грозил выплеснуться из горла. Я позеленел от злости и молча, злобно уставился на маму. Каждый мой взгляд был как острая игла. Мама, которая отвешивала кому-то мандарины, от страха уронила на ногу противовес. Он ухнул с тяжким звуком вниз, и мамино лицо исказилось гримасой. Она со стоном опустилась прямо на землю. Я бросил: «Поделом!» и демонстративно зашагал прочь. Когда я вернулся из командировки, то даже не спросил у мамы, как её нога. Вместо этого я снова стал орать на неё:
– В такой адский холод пошла торговать, ведь не девочка уже! Хочешь, чтоб весь город толковал, какой из меня плохой сын?
– Да у меня сердце болит смотреть, сколько ты тратишь, – отвечала мама. – Денег нет совсем.
– Сколько бы не тратил, мне от тебя подачки не нужны. Сиди спокойно.
По правде сказать, я тогда действительно еле сводил концы с концами. Моё отделение ВАРЛИ[23] было довольно бедным – без машины, без особых средств. Когда приезжали гости, всегда приходилось угощать их из собственного кармана. Хотя мне платили довольно неплохие гонорары за рукописи, я часто оказывался на мели. В Чжанцзяцзе приезжало слишком много народу. Первые несколько лет я был само гостеприимство – не только никому не отказывал в радушной встрече, но и позванивал друзьям, приглашая их приехать погостить. Я раскрывал кошелёк при первой же возможности – с лёгкой душой, в своё удовольствие. Но постепенно я сдулся: зарплаты и гонораров всё чаще стало хватать максимум на полмесяца. Мне было не по силам тянуть на себе все свои человеческие обязательства. Я вечно ходил с кислой миной и плакался.
Маме всё было ясно. Она говорила:
– Копить надо, о доме подумать. Пока из имбиря сок не пустишь – остроты не будет, пока копить не начнёшь – не разбогатеешь. Жить надо по средствам: широко стелешь, да узко спишь.
Я огрызался:
– Ты же видишь, люди потоком текут. Ты вечно больная. Что я могу скопить в таких условиях?
– Надо экономить. Есть что есть да что надеть – и ладно. Когда в достатке – помни о нужде. Тогда и денежка к денежке ложиться будет, а зёрнышко – к зёрнышку.
– Из чего мне эту денежку выкроить, интересно?
– Чего ж ты тогда мне заработать не даёшь? Того нельзя, этого нельзя! Я ж тебе помочь хочу чем могу – что плохого? Тебе-то что?
– Мне-то как раз что! – заорал я. – Не смей так делать! Позоришь меня на весь город, уморить меня хочешь!