А всё потому, что работа народным представителем была неразрывно связана с выслушиванием просьб и жалоб простого люда. Всякий раз видя их искренне молящие лица, их беспомощные глаза, я чувствовал, как болит душа. Видя их страдальческие, скорбные слёзы, их усталые и упрямые удаляющиеся спины, знал, как сжимается сердце. Они были как тонкий стебель травы, который может придавить листом дерева. Как тяжела была их жизнь!
Бывали совсем простые и ясные дела, которые запутывались так, что дальше некуда, а бывали дела, по которым на всех уровнях вынесли уже нужные резолюции, но много лет всё равно не было никакого результата. Я просто негодовал: что не так с нашей правовой системой? Я задавал себе вопрос: что я могу сделать? Если б я ничего не делал, то я был бы недостоин занимать своё место. Я не оправдал бы себя перед народом.
В итоге, посовещавшись с местным собранием народных представителей, мы учредили приёмные дни, когда каждый мог прийти и рассказать о своих проблемах. Три дня в месяц мы сидели в приёмной. В газетах и на телевидении объявлялись даты и наши контакты. Так в Чжанцзяцзе мы взяли дело в свои руки и положили начало практике приёмных дней.
Нас сильно поддерживало местное собрание. Хуанфу Сяцзюнь, председатель комиссии законодательных предположений, и заведующий отделением Лю Сюин вели приём вместе с нами. Многими проблемами занимались лично Янь Гаомин, тогдашний глава постоянного комитета, и Жао Шэнмэй, заместитель начальника, отвечавший за законодательную и исполнительную власть.
В приёмные дни просителей набивалось очень много. Мы с Хуан фу и Лю принимали каждого и терпеливо выслушивали их жалобы. Мы вдумчиво отвечали на каждый вопрос. Когда просители вдруг начинали плакать или падали на колени, никак не желая вставать обратно, сердце сжималось так, что на глаза наворачивались слёзы. Особенно больно было смотреть на бессчётных крестьян, приехавших в город на заработки, которым не заплатили ни юаня за год работы. У них не было даже денег на обратную дорогу до дома. От гнева хотелось дубасить по столу, так было нестерпимо.
Почти в каждом случае после обсуждения с товарищами по собранию и консультаций с юристами я лично посещал соответствующие подразделения, чтобы изучить, в чём же дело. К счастью, все подразделения очень помогали нам; так полностью решались проблемы, которые не были решены в течение многих лет. Ради зарплаты тысяч рабочих-мигрантов мы неоднократно выезжали на места, чтобы разобраться в ситуации, и в конце концов устранили вопрос с невыплатами и несправедливым решением суда. Ради двух крестьянских женщин из Юндина, которые отправились на заработки, попали в переплёт, содержались в исправительном учреждении без суда и немало пострадали, я поехал вместе с потерпевшими чёрт-те куда, дошёл до местного правительства и удачно разобрался с делом, которое не одолели девять лет петиций.
В те годы в глазах простого народа я был самим Бао-гуном.
Иногда, когда я бывал в отъезде, люди приходили ко мне домой, отдавали письменные жалобы маме и просили её передать. Мама хранила эти прошения с величайшей осторожностью и ждала моего возвращения. Я жутко бесился, что мама принимает прошения за меня как ни в чём не бывало.
– Кто тебя просил?! – орал я. – Тебе что, делать больше нечего?!
Мама трусливо отвечала:
– Разве ты не народный депутат? Говорят, вы там имеете связи в верхах. Так люди приходят, чтоб ты им подсобил, что тут плохого?
– Не твоё дело! – кидался я. – Откуда ты знаешь, что у них там за проблемы? И вообще ты тут каким боком? Думаешь, у меня мало своих забот? У кого взяла, тем и возвращай их бумажки!
– Так ведь они к тебе приходили, куда я пойду их искать? Я их и не знаю-то.
– Так какого рожна ты у них что-то берёшь?
– Больше не буду, – бубнила мама. – Да я и не хотела брать-то, но ты бы поглядел, какие они жалкие, – как тут не взять? Как вспомню, как вас, малых, обижали в детстве, так и заплачу.
Ох, мамочка. Ты плакала, и я тоже плакал. Я тоже не забыл своего детства! Только благодаря этому я мог давать людям своё трепетное сочувствие, своё смелое чувство справедливости. Я занимался петициями в основном потому, что всегда сочувствовал слабым, питал ненависть ко всякого рода злу и просто не мог мириться с теми, кто обижал простых людей и притеснял беззащитных.