Но довольно быстро я взял себя в руки и оставил эти безумные мечты. Я не стал ни к кому обращаться. Я ясно осознал, что мне это и правда совершенно неинтересно – весь мой энтузиазм был направлен на стремление к самосовершенствованию. К тому же у меня не было особого мастерства или сноровки в этом деле. В делах я слишком явно питал ненависть ко всякого рода несправедливости. Как человек я был слишком бесхитростным, как чиновник я был слишком бескорыстным и самонадеянным. И потом, я не готов был поступаться чем-либо ради высокой миссии, я был неброским, не умел лавировать и держать нос по ветру. Простодушию и открытости никогда не победить того, у кого на языке мёд, а на сердце лёд; добросовестности – лесть и низкопоклонство; доброте и великодушию – коварство и зло. Чем залезть в грязь и пытаться сохранить чистоту, проще в неё вообще не опускаться. Чем гадать о том, глубоко или мелко под ногами, лучше вовсе не лезть в мутную воду. Я решил особо не задумываться об этом деле. Я не верил, что можно выслужиться, бегая по инстанциям, и мне совсем не хотелось надрывать себе спину ради непонятной должности. Мне было неловко и неприятно.
Я готов был смело встретить всё лицом к лицу.
Позволить ему быть так, как есть.
Кто мог подумать, что мама потащится в столицу провинции.
Она поехала вместе с моей младшей и старшей сёстрами. Не к провинциальному начальству, конечно, а к самой старшей сестре и её мужу.
Обе мои старшие сестры были от другого отца – от дядьки Ши. Про отношения мамы и сестры можно было бы написать целую книгу. Они не разговаривали друг с другом. Их холодная вой на велась в беспрерывной тоске друг о друге, но обе они были настроены по-боевому и всегда начеку. Не знаю, что у них там произошло на самом деле, что разделяло их непреодолимой чертой. Они были близкие друг другу и совершенно чужие.
Всякий раз, когда я ездил в столицу провинции по делам, мама строго-настрого наказывала мне навестить сестру и передать им какой-нибудь гостинчик. Я неизменно отнекивался: «Чего тебе сдалось-то? Они тебя знать не желают!» Мама отвечала: «Кто тебе такое сказал? Что бы она там ни творила, всё моя кровинушка». «Как кровь не пускай, от неё милости не дождёшься», – ехидничал я.
Всякий раз, когда я оказывался в гостях у сестры, она спрашивала только обо мне и никогда о маме, словно бы той вовсе не существовало на свете. Но когда я собирался домой, она всегда нагружала меня вещами для мамы: мёдом, желатином из ослиной кожи, женьшенем, пантами оленя – всякими укрепляющими средствами для людей в возрасте. Когда она отдавала мне эти подарки, то всегда говорила просто: «Прихвати с собой». О маме не было и упоминания. Если приходилось как-то обозначать её в разговоре, то сестра говорила просто «она». Сестра всё время убеждала меня, что «ей» нечего делать у них дома, никто не будет «ей» рад и вообще, если «она» приедет, то не удивляйся, что я не стану обращать на «неё» внимания.
Я совершенно не мог понять этого. Даже немного презирал сестру за это. В конце концов она всё-таки была её родной матерью – почему она не позволяла ей даже переступить порог собственного дома?
Так бывает: пока ты сам того не ведая творишь чёрт-те что, тебя распирает праведный гнев на других.
Несколько десятков лет мама всё твердила, что я должен свозить её к сестре. С тех пор как сестра вернулась под крыло дядьки Ши, мы виделись очень редко. Томление нашей разлуки заставляло маму каждый день и каждую ночь уноситься мыслями к сестре. Но я не мог отвезти её. Сестра работала в государственном учреждении – я боялся, что если они с мамой начнут ругаться, выйдет настоящее позорище. Мы все слишком хорошо знали мамин норов: стоило ей распалиться, как она переставала обращать внимание на что бы то ни было. Мама поехала в Чанша под благовидным предлогом: она собиралась навестить детей моей средней сестры. Её дети только-только начали работать в столице провинции. Когда я узнал, что с ней поедут младшая и средняя сёстры, то скрепя сердце согласился. Потом я строго-настрого запретил маме показываться на глаза старшей сестре, чтобы не напрашиваться на неприятности.
Но старшая сестра была маминой плотью и кровью, утраченной так давно и так безвозвратно, – разве могла она не пойти к ней? Я только зря сотрясал воздух.
Благодаря усилиям средней сестры они наконец встретились после двадцатилетней разлуки.
Мама была так растрогана, что разрыдалась. Сестра была подчёркнуто суровой и строгой. Она только холодно уронила:
– Что ты делаешь в Чанша?
– Я так скучаю по вам, – ответила мама. – Приехала посмотреть на вас.
– Не на что тут смотреть. Живы-здоровы, слава богу.
В её словах слышалась обида и недовольство. На самом деле они были очень похожи: самолюбивые, работящие, добрые, бескорыстные, щедрые, упрямые, честные и несдержанные в словах. Острые на язык и мягкие сердцем. Всё слёзы сестры пролились в глубинах её души.