Я знал, что на самом деле сестра не относилась к маме плохо. Чего я не мог понять, так это того, что заставляет её вести эту нескончаемую холодную войну и отказываться от общения с мамой. Только много лет спустя, когда сестра рассказала мне кое-что, я начал понемногу понимать её и её трудности. Не стану сейчас пересказывать то, что я узнал, пусть это станет частью будущей истории моей сестры, которую ещё предстоит рассказать. Вся её жизнь была совершенно обыденной и совершенно удивительной. Это была жизнь яркой индивидуальности. Она была проникнута силой и чувством совершенно другого типа хунаньской женщины.
Спустя много лет, проведённых на оселке времени, сестра, закалённая жизнью и взаимоотношениями с людьми, в конце концов вернулась в нормальные отношения с мамой. Она вечно передавала маме из Чанша что-нибудь вкусное, и моё сердце понемногу мягчало, теплело. Однажды она даже спросила, как мама себя чувствует, и назвала маму «мамой». У меня на глазах навернулись искренние слёзы.
Кровь не вода. И никакая мощь не в силах рассеять взращённую кровью любовь к родными и близким. Цвет крови невозможно изменить.
В 1999 году я так и не стал вице-мэром или заместителем начальника постоянного комитета ВСНП, но зато я прошёл через боевое крещение и понял всю важность родственных чувств. Для меня эти родственные чувства и моя будущая должность были как земля и бегущая вода. Все карьерные радости, как текущую воду, без следа уносило прочь время, но чувства оставались прочны и надёжны, словно земля. Мама дала мне почувствовать надёжность этой земли. Она напитала меня любовью к земле.
Поэтому когда в 2004 году мне вновь выпала возможность стать муниципальным чиновником в Чжанцзяцзе, я без тени сомнений честно сказал двум товарищам из орготдела провинциального парткома, что отказываюсь от этой идеи. Я решил переехать в Пекин и заниматься только литературой, которую я так любил. Это было желание, шедшее от сердца, совершенно искреннее и неподдельное.
Только человек, не гнущий спину ради чиновничьей должности, славы и выгод, может по-настоящему отойти от мирской суеты, стать чистым и незапятнанным ею.
Только тот, кто понял, что любовь к родным и близким намного важнее славы, выгод и карьеры, становится истинно счастливым.
В нашем мире, сталкиваясь с человеком, действующим не по совести и нарушающим законы божеские и человеческие, мы часто закрываем глаза на его проступки и продолжаем жить привольно и беспечно. Но если все станут всегда закрывать глаза, мир перестанет быть таким уж привольным и беспечным местом. А потому всегда есть те, чья совесть никогда не дремлет; освещённые её сиянием они высятся над толпой, они смотрят, широко распахнув глаза, прокладывая путь для других, защищая и подновляя его. Порой они мостят этот путь своими телами.
Так появляется мера справедливости и порока.
Является вражда прекрасного и уродливого.
Высвечивается подлость корыстолюбия, твёрдость жертвенности, бесовство беззакония, неустрашимость благородства.
Я совсем не герой, не борец. Но у меня есть совесть и честь, помогающие мне строить отношения и работать. А потому я могу всеми силами бороться за восстановление справедливости ради всех незаслуженно обиженных и давать им успокоение в их страданиях и их бесславии. За это мне всегда доставались цветы и аплодисменты, почёт и уважение. Я всё больше укреплялся в сознании своей ответственности и своей миссии. Печально, что я невольно проникался тщеславием и самодовольством и чуть было не потерял себя в этом тщеславии.
За хорошие дела многие благодарили меня от сердца, а порой даже приходили с благодарностью ко мне домой. Я никогда не принимал их дары и маме не велел. Не потому, что я хотел показаться непорочным, а потому, что всё в этой жизни досталось мне ох как непросто и следовало ценить это. Я знал, что взять легко, но идти дорогой жизни сложно – на ней нет места тому, кто плутает, рискуя забрести куда не надо и заблудиться. Правда, один раз я всё-таки принял подарок. То был гостинец от друга, который пришёл со своим родственником, и мне было неудобно отказать им. В общем, это всё-таки был мой близкий друг, и я не видел здесь чего- то страшного. Если бы я стал упираться, то другу было бы неловко перед своим родственником и я бы выглядел полным невеждой.