Истинной маминой целью было попросить за меня. Не знаю откуда, но мама как-то узнала, что я должен был стать помощником народного представителя от Чжанцзяцзе. Она надеялась, что сестра с мужем сумеют мне подсобить.
В то время сестра работала в одной конторе, напрямую подчиняющейся провинции, а её муж был генерал-майором, главой сводного отряда военной полиции Хунани. Секретарь парткома провинции был его земляк, и, быть может, можно было бы чего-нибудь добиться. Но сестра сразу же сказала решительное «нет». Во-первых, она вообще не поверила маминым словам, а во-вторых, ни на секунду не поверила, что я могу стать вице-мэром или заместителем начальника постоянного комитета ВСНП, и уж тем более не поверила, что я способен чего-то добиться на этом поприще. В её глазах я был совершенно обыкновенным, заурядным человеком. Даже в самом странном сне сложно было представить, чтоб я мог претендовать на эти должности.
Когда я узнал об этом, то просто взбесился. Во-первых, из-за того, что мама как всегда наделала лишнего. Во-вторых, из-за реакции сестры: бог с ней с помощью, зачем было меня так охаивать?
Тоже мне! Разве я был настолько бездарным? Самым безруким на свете? Это было уже чересчур!
Я даже подумал, что она не хочет помогать мне, потому что я не совсем ей родной. Если бы у нас был один отец, то, глядишь, ещё бы не знал, куда деваться от её помощи.
Я страшно обиделся на сестру и её мужа и перестал у них бывать. Разве это было не пустяковое одолжение, в котором мне отказали в такой жизненно важный момент? Разве это было нормально для родственников? В общем-то мне ничего не было от них нужно. Впрочем, моя нужда – это одно, а их нежелание ударить палец о палец – совсем другое.
Но мама гнула своё:
– Раз сестра не взялась за это дело, значит было несподручно. Иначе непременно сделала бы. Нечего на них злиться.
Но я орал на маму:
– Что ты мелешь? Это всё ты виновата. Белены объелась, пристаёшь к людям почём зря.
– Ну хочешь – бесись на меня. Я ведь как думала: чиновный люд всё выше нас, простых людей, все говорят, что ты малый толковый, если б тебя повысили, ты бы мог ещё больше хорошего сделать, вот я и подалась к твоей сестре. Ты вон какой суровый, тебе сказать не решилась. Раз сестра ничего делать не стала, значит, и правда ничего бы не вышло. Они с мужем люди добрые, о тебе вон как заботятся, обо всех наших заботятся. Нечего тебе на них злиться.
Сказать по совести, для нашей большой семьи сестра и её муж действительно разбивались в лепёшку. Они заботились о малых и о старых, о том и об этом. Сами они жили очень скромно и тянули на себе целую тучу родственников. В душе я был очень им благодарен.
– Пойдёшь по чиновной линии или нет – всё в руце божией. Раз ничего не вышло, значит, так тебе на роду написано. Что толку беситься на сестру? – говорила мама. – Что толку терять синицу в руке? Вам с ней судьба быть братом и сестрой от века.
Мы с сестрой действительно очень отдалились. Конечно, в основном не из-за этого дела, а из-за их с мужем отношения к маме. Я был очень недоволен.
Маме стоило больших трудов добраться до столицы провинции и увидеться с сестрой, но та разрешила ей только чин чинарём приехать к себе на обед, а потом снова захлопнула перед ней дверь!
Как же маме хотелось задержаться у сестры подольше! Ей не терпелось выплеснуть всю многолетнюю горечь, поведать обо всех треволнениях, но сестра и не думала давать ей такую возможность. После обеда мама скрепя сердце рассталась со старшей сестрой и вернулась домой к детям нашей средней. Ей было тяжко на сердце. Дочь была здесь, рядом, рукой подать, но дальше, чем за тридевять земель. Мама не могла её видеть, и сердце у неё болело. Её взгляд скользил вдоль по улицам Чанша, ежесекундно обращаясь в сторону сестриных окон и её гостиной. Маму резало ножом по живому, и душа сочилась никому не видимыми красными каплями.
Все десять с лишним дней, что мама провела в Чанша, она упорно стояла на дороге, что вела к дому старшей сестры, и несмотря на уговоры младших упорно ждала, что та вдруг появится. Днём она была похожа на регулировщика, а по вечерам – на светофор.
Но в потоке спешащих пешеходов не было моей сестры, давно отпавшей от мамы. Среди городских огней не было зажжённого ей света.
Мама, как старая бродячая кошка, в одиночестве лелеяла своё сердце, полное материнской любви. Она не уставала говорить мне: «Сюэмин, не злись на сестру. Это не она передо мной виновата, а я перед ней. Как говорят в народе, детей растишь до восемнадцати – так я ж и её, и брата твоего не дорастила, сдала другим людям. Виновата я перед ними! В этой жизни мне уже с ними не расплатиться, дай бог в следующей!»
Я никогда не думал, что из-за нас, детей, задолжавших маме так много, она всю жизнь провела в вечном долгу перед нами.