– И то верно. Чем у быка рога длиннее, тем кривее. Чем у богача денег больше, тем он жаднее. Эти-то, продажные, не понимают, что в сточной канаве легко утонуть, думают, никто про их погань не знает. Ан нет: редьку выдернешь – и то дырка останется! Запомни, ради меня: настоящая сыновья любовь не в том, чтоб заработать тучу денег, а в том, чтоб не нагрешить! Нагрешишь – так нам, родителям, всю жизнь не сметь поднять на людей глаз, всю жизнь терпеть пересуды. Стыд и срам!
Хотя меня бесил мамин нудёж, но я ощутил облегчение от её слов. И моё отношение к маме начало меняться в лучшую сторону. Теперь я могу не гнаться за пустой славой, не стремиться к внешнему блеску, спокойно есть и спокойно спать не только благодаря тому, что я ценю себя самого и строго с себя спрашиваю, но и потому, что болтовня моей мамы принесла мне пользу на всю оставшуюся жизнь. Мама сказала всё верно: человек больше всего боится вздрагивать от каждого шороха, потеряв аппетит и сон.
Тогда мама только раздражала меня, и я совсем не хотел присесть и послушать её как следует. Мало кто верит, что слушать трёп наших родителей – дело небессмысленное. Это не обуза, а истинное наше богатство. Это невнятные слова предельной любви. Не стоит беситься, когда кто-то целыми днями нудит над ухом, нет, стоит ценить это, ибо так звучит не занудный гомон цикад, но песнь счастья наших близких.
В Чжанцзяцзе я успешно плыл по течению – всё удавалось, всё спорилось, и долгое время мои самодовольство и высокомерие росли день ото дня где-то в тайных уголках моей души.
Я искренне верил в слова древних: «Человеку ни к чему самонадеянность, но без гордости ему нельзя», а потому я всегда любезно принимал у себя хороших людей и очень ценил их в своей жизни. Мне нравилось общаться с ними, со всей душой, по собственной инициативе, и я всегда с готовностью помогал им, если возникала нужда. На тех, кто казался мне плохим человеком, я да же не смотрел, пусть такой человек и был со мной любезен и скромен. Конечно, памятуя о его репутации и положении, я всеми силами старался сделать вид, что нормально отношусь к этому человеку. Я боялся, что меня сочтут надменным. Поэтому я вёл себя подчёркнуто вежливо, но в душе мне было противно, словно муху проглотил. Мне совершенно не хотелось общаться с таким человеком и было стыдно идти с ним рядом. Мне не хотелось мараться о дурных людей. Я стремился сохранить свои собственные высокие моральные устои.
Так к гордости незаметно примешалось высокомерие. А из высокомерия незнамо как выросло зазнайство. Я твёрдо знал, где правда и где кривда, но мне часто было сложно отличить хорошее от плохого. Я обо всём имел собственное мнение, но был пристрастен. Я был скромным и тактичным, но зачастую не слушал, что предлагают другие. Я был добрым и толерантным, но неуступчивым и нетерпимым. Я был воплощением противоречий.
Из-за этого я был довольно-таки твердолобым и часто зацикливался на определённых мыслях. Стоит пойти по этому пути, как человек невольно становится упрямым и самодовольным. И в работе, и в личном общении я руководствовался принципами, но мне не хватало гибкости. Я знал, что такое уважение, но не ведал покорности. Я был человеком основательным, но не мог выносить неприятностей. Из-за этого мне пришлось немало пострадать.
У меня был хороший друг, с которым мы познакомились ещё в бытность мою на западе Хунани. Я всегда звал его «братом», а его жену – «сестрицей». Когда меня перевели в Чжанцзяцзе, он сильно помогал мне. Когда я бывал один, то часто приходил к ним обедать и ужинать. Если я уезжал в долгую командировку, то его жена раз в два-три дня приходила навестить маму и обязательно приносила ей что-нибудь вкусненькое. Стоило маме слечь, как они вдвоём спешили её проведать. Конечно, я делился с ним всем хорошим, что у меня было. Наша дружба была очень крепкой.
Но именно такая дружба не выдержала ни одного удара кривотолков и сплетен. Мы были коллегами в одной организации. Он был начальником, а я помощником. В самом начале мы были не разлей вода и никогда не конфликтовали. Он всегда говорил что думает, и я не отставал. Было весело. А потом до меня дошли ходившие обо мне слухи: якобы я связался с какой-то девицей и состоял с ней в незаконной связи. Все твердили, что слухи распускают мой товарищ и его жена. Когда один человек сказал мне об этом, я не поверил. Когда сказали двое, я не поверил. Но когда все начали говорить об этом, я не смог устоять. Перед лицом сплетен я не пошёл к своему другу, не излил перед ним душу, а затаил на сердце обиду. Как мог я, содержавший себя в духовной частоте, вступить в незаконную связь? Пусть другие не понимают меня, но ты же понимаешь, верно? Как мог ты сказать такое?