Мама полностью

Я много раз уговаривал маму вернуть землю и лес обратно в общий котёл. Нам и так вполне хватало на жизнь, и не было нужды так мучиться. Ещё можно было отдать их семье дядьки – всё равно это именно он сделал так, что маме вообще досталось это имущество. Было бы вполне естественно передать участки ему. Но мама упиралась. «Это не из-за денег, – говорила она. – Была бы нужда, я б готова была весь год не есть, лишь бы помочь твоему дядьке. Но землю я им отдать не могу. И уж коллективу тем более не отдам. Там каждый вершок по́лит нашим потом. Я не могу с ней расстаться. Пусть она молчит, но у неё есть душа, есть свой норов! Она знает меня, знает тебя. Без нас она просто умрёт».

Я знал, что эта земля уже стала маминой частью, её плотью и кровью, куском её жизни.

В конце концов, не в силах справиться с моими упрямством и гневом, мама сломалась и сдала землю в наём дядьке. Дядька обещал ближе к концу года делиться с мамой деньгами, вырученными за урожай.

Мама ездила в деревню взвешивать зерно. Урожай был небольшой – всего килограммов сто. Я всякий раз убеждал её плюнуть на это дело, но мама упорствовала.

– Да ты каждый раз возишь им подарков минимум на сто килограммов зерна – это даже не считая того, что ты тратишь на дорогу, – говорил я.

Мама отзывалась:

– Ты неправильно считаешь: считать-то надо не деньги, а людское, душевное. Хорошее отношение и справедливость дороже денег стоят.

– Пусть так, – парировал я. – Ну и подарила бы им это зерно вместе с гостинцами.

– Это неправильно, – отрезала мама. – Это же зерно, это пропитание.

– Я тебя прокормлю.

– Это твоё дело, сынок. А мой долг – своим трудом зарабатывать.

Я долго не знал, что ответить. Мамина правда была как глина: на первый взгляд мягкая, а на деле твёрдая.

Рис рос из её сердца, поднимался от её жизни, и она не могла от него отказаться. Каждое зёрнышко было надеждой её духа, олицетворением её поиска. Ей нужно было не само зерно, но жизненная энергия питавшей его земли, энергия души.

Эта энергия и была зерном. Была она и кровной связью с людьми.

В Чжанцзяцзе ей очень этого не хватало. В поисках земной, природной силы, в поисках теплоты родственных связей мама и ездила в Лянцзячжай, чтобы прикоснуться к ним там, среди лесов и полей. Только в этом месте сердце её получало опору и умиротворялось. Это был лучший способ найти покой. Мама возвращалась в деревню, в прозрачную воду, словно рыба, обретшая запруду. Её морщинки разглаживались под ветром любви, лицо наполнялось красотой и светом, и душа пела. Её шаги становились легче, быстрее, энергичнее. Когда мама возвращалась в деревню, все сперва собирались дома у дядьки, садились возле неё в кружок, болтали о домашних заботах, и радость воссоединения после долгой разлуки просачивалась в их слова и облик. Глядя на блеск их глаз, на сияние их лиц, слыша пронизывающее все их речи веселье, можно было понять, как они ликуют. Все в деревне, и старые, и малые, называли маму «ма». На языке хунаньских туцзя так звалась тётка по отцу. Мама была второй по старшинству дочерью в своей семье и потому превратилась для всех во «вторую тётушку». На западе Хунани старшинство среди детей считалось отдельно у мальчиков и у девочек. Скажем, если в семье было шестеро: трое дочерей и трое сыновей, то самый старший брат выходил третьим, а не шестым по счёту. В Лянцзячжай мама была сама щедрость: она всем привозила подарки, водку, конфеты, совала каждому ребёнку в руку по монетке. Деньги были небольшие, да и гостинцы недорогие, но для деревенских был важен сам факт подарка: как бы далеко ты ни уехал, как бы богато ни жил, ты всё равно не забывал их и относился к ним с симпатией. Для мамы это было выражением родства, символом близости.

Когда я продал мамин дом, то она стала в Лянцзячжай заезжим гостем, как и я сам. Разумеется, она была при этом самым дорогим гостем. Мама всякий раз уезжала месяца на два-три – столовалась и ночевала у родных и выходила вместе с ними в поле. Дело было не в том, что она смущалась есть и жить задарма, но в том, что мама получала огромную радость и утешение от работы, от земли.

Дядька и его жена говорили ей:

– Если Сюэмин узнает, что ты выходишь с нами в поле, он станет ругать нас последними словами.

– Вы не скажете – он и не узнает, – отвечала мама, – из Сюэмина так себе шпион.

– Тем более вы меня вон как откормили! Сюэмин будет только рад, – добавляла она.

Мало того, что мама помогала другим работать и крутилась на своём поле, так она купила ещё с десяток кур и стала растить их в дядькином доме. Когда она бывала в деревне, то каждый день кормила их сама. Когда уезжала, то покупала достаточно кукурузы и другого зерна, чтобы дядькина семья могла растить её птицу. Стоило курам нагулять вес, как мама отдавала несколько штук дядьке в благодарность за его заботу, а остальных везла в город и там продавала, не забыв приберечь парочку для меня. Так повторялось несколько раз.