– Есть люди, у кого на языке мёд, а в сердце лёд. А правда не из приятных – глаза колет. Извиняться надо честь по чести: кто может – идёт сам, кто не может – за того другие. Но всё надо делать чин по чину: не хвастливыми словами, а добрыми делами. Комаров за то и бьют, что кусают.
От этих слов я даже рассмеялся. С комарами мама хватила.
– Не смейся, – продолжила она, – так и есть. Кто может, тот в душе хранит свою человечность, кто не может – так хоть на словах. Как говорится, стоит три года бок о бок пожить – и вот вы уже и родные. Близкий сосед лучше дальней родни. Так ведь и надо жить: больше заботиться друг о друге, меньше ставить палки в колёса. Друг познаётся в беде. У сычуаньского перца сердцевинка чёрная, а у банана – чистая; вот к чему нужно стремиться. Не пристало человеку иметь куриные глаза да воробьиный живот.
– В смысле? – переспросил я.
Мама расплылась в довольной улыбке:
– Не слыхал такого выражения? Куриные глаза ничего дальше носа не видят. А воробьиная утроба ох и ненасытная.
Я не питал в жизни больших амбиций, но никогда бы не сказал о себе такого. Мамины слова запали мне в душу, и она раскрылась им навстречу.
Я задумался о том, как я себя вёл. Отчего мы с хорошим другом стояли теперь практически на пороге войны? Отчего я перестал помогать ему в работе – и чем дальше, тем больше? Отчего я не уважал его труд и его способности? Я всё думал и вот до чего додумался: я подспудно начал ценить себя чересчур высоко и невольно стал задирать нос. Я сам не заметил, как потерял себя в признании и славословии. Скоро уверенность в себе превратилась в самоуверенность, гордость – в высокомерие. Я считал, что веду себя скромно, но на самом деле сильно петушился. Я видел себя человеком широких взглядов, но был ограниченным и недалёким. Я полагал, что веду себя невозмутимо, но попал в плен тщеславия. Именно из-за этого и в работе, и в жизни я никак не мог согласиться на роль второго плана – я хотел всюду быть первым и не хотел уступать. В крохотном Чжанцзяцзе меня знали все: рикши, торговцы овощами, было бы странно, если бы я не загордился!
В итоге я пошёл-таки к своему товарищу и его жене. Когда мы были уже под хмельком, я со всей искренностью признал, что был неправ. Тогда я не был достаточно смел, чтобы препарировать своё поведение просто так, и мне пришлось прибегнуть к помощи алкоголя. Он придал мне смелости, и я решился сказать правду.
На самом деле это была даже не водка. Это была мама. На словах резкая, но в душе добрая, она помогла мне понять, как поступить. Моя решительность была не грозной храбростью героя, но беззвучной смелостью верности и долга.
Теперь мои отношения с коллегами и друзьями выглядят как образец гармонии и согласия, они прекрасны и кристально чисты – и нельзя не признать, что этим я обязан прежде всего маминым неустанным поучениям. Мама вернула меня с призрачных небес на землю, и я превратился из самоуверенного пигмея в по-настоящему взрослого человека, из заносчивой «личности» – в простого смертного. Мамина бесхитростная жизненная философия полностью изменила меня. Статуя ожила.
Переехав в Чжанцзяцзе, мама душой по-прежнему жила в деревне Лянцзячжай. Там остались поля и рощи, которые при дележе отошли маме и сестре. Их было жалко. Мама была мерцающей искоркой светлячка, что, вылетев из вороха соломы Чжанцзяцзе, парил летней ночью в небе Лянцзячжай. Она неизменно возвращалась туда посмотреть на поля и лес. В начале я всегда препятствовал этому как мог. Стоило маме уехать, как на сердце у меня становилось тяжко, пусто и тревожно. От Чжанцзяцзе до уезда Баоцзин было сто девяносто семь километров, а от уездного центра до деревни – ещё несколько десятков. Дорога была ухабистой, нужно было пересаживаться с автобуса на автобус, но беспокоило меня даже не это: я боялся, что в горах с машиной случится что-нибудь неладное. Все дороги на западе Хунани шли через горы, там не было ни одного участка ровной земли. Горы были высокие, опасные, крутые. Каждая из них раскрывала любовные объятья, принимая тебя внутрь своей утробы, а потом обнажала торчащие клыки, готовясь растерзать твоё сердце. Дорога, как весёлый пьяница, то вскакивала на самый верх и, ликуя, прыгала от радости, то с песнями и плясками ухала вниз, на самое дно, но по большей части она просто беспорядочно металась по уступам, как обезглавленная муха. В самых крутых местах одного взгляда вниз было достаточно, чтобы замереть от испуга. Многие шофёры, кто приезжал в Хунань с севера, не осмеливались выезжать в горы. Многие приплачивали хунаньцам деньги, чтобы они вели машину вместо них. Поэтому всякий раз, когда мама уезжала из Чжанцзяцзе, я провожал взглядом удаляющийся автобус и молился, чтобы водитель ехал помедленнее и чтобы мамина поездка была благополучной. Только тогда я понял, как моя душа болит о маме. Дорога из Чжанцзяцзе в деревню Лянцзячжай, как длинный приводной ремень, связывала наши сердца. И колёса автобуса катились будто бы не по дороге, но прямо по сердцу.