– Но-но, князь, только не вздумай палить! Открой окно, вон то, и затаись. Даст бог, все обойдется. Уйдут с миром, так хоть в бане отмоешься.
Уже затаившись в кустарнике неподалеку от дома Родана, Курбатов слышал, как старший патрульный спросил:
– Эй, беляк-хорунжий, твои однокровки здесь поблизости не проходили?!
– Теперь здесь поблизости даже волки не бродят, – громко, чтобы мог слышать и ротмистр, ответил тот.
– Чаво так?
– Вас, тигров уссурийских, опасаются.
«Не слишком ли смело он задирается?! – подумалось Курбатову. – Совсем озверел, что ли?!»
И только теперь он вспомнил, что по воле безумного случая облачен в белогвардейский мундир. В то время как его, красноармейский, вместе с документами остался в доме. С документами и пистолетом. Более дурацкой ситуации придумать было невозможно.
– Смотри, хорунжий, если эти беляки-семеновцы, диверсанты хреновы, обнаружатся, сразу же нам стучи, как полагается. Не то на одной ветке вешать будем. – Судя по мягкому, казачьему говору, этот старшой патруля тоже происходил из местных.
– Это уж как водится. Мы с вашими, считай, так же поступали.
– Во беляк хорунжий дает! – удивился старшой патруля. – Совсем страх потерял.
– Ага, – поддержал его кто-то из рядовых, – так ведет себя, будто не мы их, беляков, побили в Гражданскую, а они – нас.
– И ведь уцелел же, скажи на милость, каким-то макаром! – вновь послышался голос старшого. – Известно же, что в прапорщиках ходил, а, поди ж ты, уцелел!
Однако говорили они все это незло, скорее добродушно, что очень удивило Курбатова. «Похоже, что и на эту землю когда-нибудь снизойдет великое примирение», – молвил он про себя, когда патруль развернулся и пошел в сторону центра станицы.
Трое суток группа маньчжурских стрелков скрывалась в подземелье, под руинами монастыря, в которое завел их отставной хорунжий. Вход он завалили так старательно, что через него протопали две волны брошенных на прочесывание местности красных, однако обнаружить пристанище диверсантов они так и не сумели.
На четвертые сутки, под вечер, Курбатов приказал разбросать завал и послал двоих бойцов разведать окрестности. Они вернулись через час, чтобы доложить, что ни в лесу, ни в ущелье засады нет. В станице солдат тоже вроде бы не наблюдается, если не считать учебной роты, располагавшейся на противоположной окраине, в двух бараках бывшего леспромхоза.
Курбатов выслушал их доклад молча. Он полулежал, прислонившись спиной к теплому осколку стены и подставив заросшее грязной щетиной лицо мягкому, замешанному на сосновом ветру, июньскому солнцу. Остальные бойцы группы точно так же отогревались под его ласковыми лучами, которые сейчас, после трех суток могильной сырости, казались особенно нежными и щедрыми. Не было только Власевича, который, не выдержав испытания этой медвежьей берлогой, вчера на рассвете, испросив разрешения у командира, отправился на вольную охоту.
– Стрелки мы или не стрелки, ротмистр? – молвил он, требуя от Курбатова разрешить ему рейд в сторону красноармейских казарм. – Мы вольные стрелки, поэтому действовать обязаны соответствующим образом. Понимаю, что какое-то время мы должны отсиживаться и по таким вот подземельям, но не по трое же суток!
Курбатов понимал, что группа засела в этих подземельях по его прихоти. Не потому что, как он объяснял, бойцам следовало отлежаться, отдохнуть, а потому что незавершенной осталась история с Алиной. Испугавшись того, что за его домом красные установят наблюдение, Родан попросил ротмистра, чтобы пару деньков он провел вместе со своими бойцами в подземельях монастыря. И князь принял эти условия, не желая ставить под удар и самого хозяина с его явочной квартирой, и военфельдшера Алину. Только потому, что интерес его в этом «великом монастырском сидении» был очевиден, князь и не стал возражать против рейда снайпера Власевича.
Отдав дань своей лени, ротмистр подошел к ручью, обмыл лицо и распорядился:
– Час на то, чтобы привести себя в порядок. Главное – всем побриться.
В одном из подземелий они развели небольшой костер, дым которого долго блуждал и рассеивался под полуобрушившейся крышей, вскипятили воду и принялись соскребать со своих лиц пот и нечисть диверсантских блужданий. Однако в самый разгар божественного очищения услышали разгоравшуюся километрах в двух южнее руин, где-то в предгорье, стрельбу.
– Уж не наш ли это «одинокий волк» прапорщик Бураков войну с красными затеял? – кивнул в ту сторону Кульчицкий, которому идея превращать красноармейцев в «одиноких волков» и выпускать их на просторы России поначалу вообще не понравилась, а теперь уже, похоже, нравилась больше всех. Не в случае с Бураковым, а в сути своей.
– Почему бы уж тогда не предположить, что это наткнулся на засаду подпоручик Власевич?
– Вряд ли он станет рейдировать вдоль воинской части, – возразил Иволгин. – Скорее всего, устроит засаду и станет снимать красноперов с дальних подступов. Что ни говорите, а стрелок он отменный. Думаю, нескольких красноармейцев он уложил, еще когда мы пребывали в подземелье, и сейчас пробирается к нам.
