Очевидно, слова его были услышаны Богом. Еще до того, как закончился санитарный час, Власевич наткнулся на замаскировавшегося в кустах постового группы, штаб-ротмистра Чолданова. От усталости подпоручик едва держался на ногах. Мундир его был изорван, а внешне он больше напоминал лесного бродягу, чем красноармейца, форму которого носил. Зато был увешан тремя трофейными автоматами.
– Перевооружайтесь, – сбросил с себя весь этот арсенал. – С трехлинейками долго не навоюете, тем более что все красные, которые прибыли сегодня в виде подкрепления к уже окопавшейся здесь учебной роте, вооружены исключительно автоматами, да к тому же о двух пулеметах.
– Они уже знают, что здесь действует диверсионная группа? – спросил Курбатов, вооружаясь одним из автоматов.
– Знают. Причем считают, что атаман Семенов заслал сюда большой отряд, который решил развернуть в здешних краях настоящее партизанское движение.
– Это ваши предположения, подпоручик, или вам удалось с кем-то из владельцев этого оружия накоротке переговорить?
– Удалось. С подстреленным старшим сержантом. Подкрепление прибыло на четырех машинах, то есть до полуроты. Завтра ожидается еще одно пополнение. Вместе с милицией и местным партактивом они намерены прочесать станицу и все ее окрестности.
– Но к прочесыванию они приступят завтра, когда получат еще до полуроты подкрепления? – поинтересовался ротмистр, протянув подпоручику флягу с рисовой водкой.
– Следует полагать, что так оно и произойдет. Поэтому уходить надо отсюда, ротмистр. Причем уходить по-тихому, чтобы на какое-то время для красных оставалось загадкой, куда именно мы направились: в сторону Читы или в сторону границы.
– Не паниковать. Как минимум сутки у нас еще есть, – спокойно заметил Курбатов. И чтобы увести Власевича от панических настроений, спросил: – Что это за стычка была километрах в двух отсюда? Красные на вас облавой пошли?
– Попытались. Как минимум двоих я снял, от остальных ушел. Кажется, у кого-то из ваших стрелков-легионеров, князь, имеется в запасе красноармейский вицмундир. Прикажите расщедриться в пользу безвременно изорвавшегося подпоручика Власевича.
– Этот вицмундир у меня в рюкзаке, вместе с рацией, – тотчас же отозвался поручик Матвеев. – Награждаю вас, Власевич, за храбрость, хоть и предчувствую, что окажется тесноват.
– В любом случае вынужден буду постоянно ощущать, что прикрываю свою грешную наготу «наградой за храбрость».
Под утро Курбатов провел группу мимо станицы и, приказав ей укрыться в небольшом овраге, вернулся, чтобы проститься с хорунжим и Алиной.
– Вы, ротмистр?! – обрадовался его появлению Родан, растворяя окно, в которое князь только что постучал. – Господи, мы уж думали… На вас тут такую облаву устроили! Извините, что ничем помочь вам не мог, даже пищей. Я в эти дни в тайгу ушел, чтобы, если кто и донесет, доказательств никаких не было, что, мол, укрываю.
– Вы и так сделали для нас больше, чем могли, господин хорунжий. Если бы не ваше подземелье, пришлось бы нам плутать по тайге, как загнанным зайцам. Алина спит?
– Проститься хотите? – с грустью спросил Родан.
– Понимаю ваши родственные страхи, хорунжий, – Курбатов помнил: Родану всегда льстило, что собеседник не забывает о его офицерском чине.
– Да я не к тому. Понравился ты ей, – дрогнул голос станичника. – По-настоящему понравился – вот что плохо.
– Почему же плохо?
– А то не знаешь, как это, когда вся любовь в одну ночь спрессована. Даже нам, мужикам, и то не по себе. Что уж о девке-то говорить?
– У меня всего несколько минут, господин хорунжий. Уходим мы из этих мест, пора.
– Понимаю. Алине тоже пора уезжать отсюда, слишком подозрительным становится ее пребывание в доме бывшего «беляка». Но это уже разговор особый. Заходи в дом и свиданичай, а я немного пройдусь. Ночи вроде бы теплее становятся. Не заметили, ротмистр?
– В шинели это ощущается особенно отчетливо.
Когда князь вошел в дом и открыл дверь отведенной Алине комнаты, девушка уже стояла с лампой в руке. Но, вместо того, чтобы поставить ее на стол и податься навстречу Курбатову, фельдшер удивленно посмотрела на него и отступила к столу.
– Не узнаете, товарищ младший лейтенант? – рассмеялся ротмистр.
– Опять вы в этом жутком мундире?! Господи, видеть вас в нем не могу!
– Не ходить же мне тылами красных в мундире императорского лейб-гвардейца.
– Ну, зачем, зачем вы явились в нем, князь? Вы опять все испортили.
– Простите, мадемуазель, однако переодеваться уже будет некогда, – Курбатову все еще казалось, что она шутит. Хотя подобные шутки были сейчас неуместными.
Ротмистр несмело приблизился к девушке, взял из ее рук лампу и, погасив, поставил на стол.
– Все эти дни я часто вспоминал о вас, Алина.
– Я тоже. Но не могу перебороть в себе отвращение к этому мундиру.
Курбатова так и подмывало поинтересоваться, как она умудряется перебарывать свое отвращение, когда приходится отдаваться настоящим красноармейцам, но он благоразумно ушел от этого вопроса. Вместо этого обхватил девушку за плечи, привлек к себе, и руки его медленно поползли вниз, вбирая в себя тепло ее тела.
