Маня быстро запрыгнула в машину и рванула домой. Оказалось, что это шоссе шло параллельно нужной ей дороге, но она, прожив уже в этом доме некоторое время, не знала о существовании этого пути. И хоть Маня очень спешила и не переставая думала об отце и всей своей семье, она пришла в ужас, вспомнив, чем закончился их сегодняшний разговор с Валечкой и Лизой. Она ведь обидела их! В который раз! А ведь они были абсолютно правы: весь этот год она как будто была совершенно сумасшедшей! Более того, она вспомнила, что с тех пор, как она вышла замуж, она больше не может находиться одна. Совсем не может! И, чтобы не быть одной, она постоянно звонит по телефону знакомым, подругам, подрядчикам, да и всем, кому только можно! Звонит, чтобы только не быть одной в этой напряженной тишине! И уже давно не может есть одна: ей обязательно нужен кто-то, с кем можно было бы разделить это время – то няня, то кто-то из знакомых. Иначе эта вечная, уже совсем непроходящая тревога мешала ей даже жевать, сводя челюсти судорогой, а порой она ловила себя на том, что вся еда казалась ей абсолютно пластиковой на вкус, одинаковой. И только обед с кем-то позволял ей чувствовать вкус и запах еды! Господи! Да, кажется, она сошла с ума! Ей нужна помощь, чтобы окончательно не свихнуться в мире, где она перестала понимать что бы то ни было!
Она схватила мобильник и набрала номер Лизы.
– Лизик, прости меня! – жалобно простонала Маня в трубку.
– Ладно… – сердито ответила Лиза, – что с тобой делать, прощаю! Нас ведь навсегда связала продажа итальянских платьев!
Мане стало легко на душе. И как только она положила трубку, она подъехала к воротам своего дома. Ворота открылись, и она увидела Максима, стоящего у входа в дом.
Маня выскочила из машины и крикнула Максиму:
– Ну что? Он жив?
Вместо ответа Максим протянул Мане листок бумаги, на котором было написано: «Борис Аронович Либкинд, профессор, преподаватель физики в университете города Хайфа, Израиль».
– Это твой отец, – сказал Максим. – И да, он вполне жив.
Маня подскочила к Максиму и так сильно, как только могла, обняла его.
– Подожди, – сказал ей Максим, – у меня есть и его адрес, и мейл, и телефон…
– Пойдем звонить! Скорее! – затараторила Маня. – Пойдем! Пожалуйста!
– Подожди, – повторил Максим, – есть еще вот это. Посмотри сначала, а потом решишь, хочешь ты звонить или нет.
Он протянул ей справочник, на хорошо оформленной глянцевой обложке которого по-английски было написано: «Добро пожаловать в Университет!» Одна из страниц была отмечена красной закладкой. На фотографии был запечатлен привлекательный, моложавый седой мужчина.
Маня дрожащими руками, моментально ставшими ледяными от волнения, взяла в руки справочник и стала читать текст. Но потом бросила чтение, отошла в сторону и стала жадно вглядываться в лицо этого мужчины, ее отца. При этом она то и дело то ли шепотом, то ли про себя произносила звонкое, чистое, как родниковая вода, слово «отец». Слово это было удивительным: оно цокало, словно конь скакал по городской мостовой, и, произнесенное тихим голосом, все равно наверняка было бы слышно далеко-далеко.
У Мани захватило дыхание, и она, опустив справочник и закрыв глаза, стала произносить слово «папа». И оно было другим. Слово «папа» можно было петь; этим словом можно было звать кого-то важного, большого; просить о защите; под этим словом, надежным, как крыша добротно построенного дома, можно было пережидать грозу и ливни…
Губы Мани задрожали. Она попыталась сдержать подступающее рыдание, но не смогла. Громко, в голос, она расплакалась как ребенок, совсем как Левушка и Марик.
Максим, так давно не обнимавший ее, подошел к ней и крепко сжал ее в своих руках, на несколько минут закрывая от внешнего мира и позволяя ей плыть в облаке этого долгожданного события…
Через несколько минут Маня немного успокоилась, снова взяла в руки справочник и жадно стала читать дальше.
В статье об ее отце говорилось, что он профессор, заведующий кафедрой, что он выходец из Советского Союза, что ему пришлось оттуда бежать от политических преследований и… дальше было написано, что он женат и что у него… у него… есть один сын… тысяча девятьсот девяносто пятого года рождения.
– Максим, – охрипшим голосом позвала Маня мужа, – а это точно мой отец? Тут написано, что у него молодая жена и только один сын девяносто пятого года, а о нас ни слова… Может быть, это просто не… он?
– Это точно твой отец, ошибки быть не может. У нас было время все хорошо проверить.
– Хорошо, – тихо сказала Маня, – пойдем, пожалуйста, в дом.
– Послушай, – Максим взял из рук жены справочник, – тебе сейчас надо отдохнуть, выпить чего-нибудь, прийти в себя. Потом разберемся, ладно? Я думаю, у него были причины написать именно так. Пойдем, Машенька.
– Хорошо, – всхлипнула Маня, у которой уже не было сил из-за стольких событий этого дня и которая заметила, что Максим впервые произнес это ласковое слово «Машенька», которого не говорил ей никогда раньше.
