В августе Мария, покинув Ричмонд, переехала в Уайтхолл. Вскоре после этого у нее началась перемежающаяся лихорадка, которую она приняла за инфлюэнцу, поскольку холодное, сырое лето способствовало продолжению эпидемии. Кроме того, она выделяла слишком много черной желчи и по-прежнему нащупывала твердый комок у себя в животе – тот самый комок, который приняла за ребенка. И что хуже всего, комок не уменьшался, а, наоборот, становился больше, но она была слишком напугана, чтобы посоветоваться с врачами: она боялась услышать их вердикт.
Она продолжала подписывать приказы на сожжения, которые по-прежнему имели место в Лондоне и других городах. Еретиков следовало уничтожать огнем и мечом, тем не менее ересь процветала.
К Марии пришел епископ Лондонский. Она не любила Эдмунда Боннера. При всей его искренности, в нем чувствовалась некая вульгарность. Впрочем, он проявлял изрядную ретивость в деле преследования и наказания еретиков: ту самую ретивость, за которую отступники прозвали его Кровавым Боннером.
Однако на сей раз он не выглядел слишком ретивым, а, напротив, казался испуганным.
– Ваше величество, должен вам доложить, что беспорядки во время казней усиливаются, что угрожает моей безопасности и безопасности светских чиновников. Прошу вас распорядиться, чтобы казни проводились ранним утром, пока народ еще не собрался.
– Нет, милорд епископ! Тогда казни эти не будут служить устрашением, – категорично заявила Мария, отправив епископа восвояси.
Она устало вернулась за письменный стол и, чувствуя легкую тошноту, посмотрела на обновленный список людей, сожженных на костре. По ее расчетам, за последние три года было сожжено почти триста человек. Ну почему протестанты так отчаянно цеплялись за свои ложные верования? По этой причине она потеряла бо́льшую часть своей популярности… как, впрочем, и Филиппа, поскольку у невежественных людей законы о ереси уже давно ассоциировались с испанцами. Невозможно было отрицать, что многие из тех, кто с энтузиазмом приветствовал восхождение Марии на престол, теперь возненавидели свою королеву. И ей пришлось проглотить это горькое лекарство. Неудивительно, что она никак не может выбраться из липкой трясины депрессии.
Тем не менее Мария была решительно настроена ради Филиппа позаботиться о себе, и к сентябрю ей уже стало лучше. Она переехала в Хэмптон-корт, однако пробыла там недолго, так как вскоре лихорадка вернулась, причем еще сильнее, чем прежде. Врачи заверили Марию, что нет причин для беспокойства, но они не знали об опухоли, прятавшейся у нее в животе.
Итак, она вернулась в Лондон и обосновалась в Сент-Джеймсском дворце, который некогда был построен Генрихом VIII для Анны Болейн и после его смерти так и остался незаконченным. Не успела Мария туда приехать, как ей стало совсем плохо и пришлось лечь в постель.
Мария лежала в постели, чувствуя себя так ужасно, что ее уже мало волновало, что будет дальше. Она смотрела, как врачи один за другим щупали ей пульс, лоб, проверяли мочу, после чего удалялись в аванзал на консилиум. Когда они возвращались, на лицах их было написано отчаяние. Тем не менее они продолжали уверять, что болезнь отнюдь не опасная и даже способна помочь облегчить старые осенние недуги, мучившие Марию всю жизнь.
Вскоре она действительно почувствовала себя лучше, но лихорадка снова вернулась, сопровождаемая сильными конвульсиями. После чего больную накрыло черной пеленой меланхолии. Она утратила волю к выздоровлению. В минуты просветления она равнодушно спрашивала себя: неужели это и есть ее смертный час? Если бы не мысли о королевстве и Филиппе, она бы охотно приняла смерть. Весть о кончине императора стала новым ударом. Мария всегда почитала его за второго отца, и вот теперь он отошел в мир иной.
Когда придворные дамы сообщили, что в Англию вызвали Филиппа, Мария поняла, что неизлечимо больна. Однако проходили недели, а Филипп по-прежнему задерживался, ссылаясь на неотложные государственные дела. Он приедет к жене, как только освободится.
К постели Марии явились лорды из Тайного совета.
– Мы настоятельно просим, чтобы ваше величество назвали имя своего преемника, – потребовали лорды.
– Нет, – едва слышно проронила она.
По просьбе лордов Мария уже внесла в свое завещание дополнение, согласно которому Филипп отстранялся от управления государством после ее кончины; там же она давала супругу наказ стать отцом, братом и другом следующему суверену, при этом не упоминая о том, кто станет тем сувереном.
Подписав дополнение к завещанию, Мария совсем обессилела, но тут к постели своей госпожи подошла Джейн Дормер – само очарование, с ее золотистыми кудряшками, стыдливым румянцем и сияющими глазами, – которая призналась, что они с графом де Ферия полюбили друг друга.
– Мадам, мы собираемся пожениться и хотим получить ваше благословение, – попросила Джейн.
Ну разве могла Мария ей отказать? Было отрадно видеть Джейн такой счастливой.
