У Бернстайна было всего пять дней, и тем не менее он "творил чудеса с оркестром" (Вальманн). Мария Каллас привела публику в неистовство. "Она была воплощенная энергия", — сказал Бернстайн. Вальманн вспоминает, что тогда певица еще не успела заметно сбросить вес и, стоя на сцене, больше всего походила на акропольскую кариатиду. "В каждом ее жесте чувствовалась невообразимая мощь: ее сила видна была издалека. Для роли Медеи ее тогдашнее телосложение подходило как нельзя лучше: оно придавало героине что-то античное". По словам той же Вальманн, с самого начала певица полностью самоотождествилась с ролью. Режиссер даже намекнула, что интенсивность работы компенсировала сексуальную неудовлетворенность молодой женщины, живущей с пожилым мужем: Страсти, не находившие себе выхода, материализовывались в ее пении. Как только эта проблема исчезла, она перестала быть той, кем была".
‘'Медея" стала беспримерным триумфом как для Каллас, так и для Бернстайна. Все тот же Теодоре Челли на страницах газеты Оджи" утверждал, что, актуализировав музыку XVIII века, Мария Каллас возродила искусство Малибран. Пять представлений "Медеи" в декабре и в январе 1954 года, наряду с этим Леонора в "Трубадуре" в Риме — в это же время певица готовилась к своей второй премьере в "Ла Скала". Во время коротких рождественских каникул она, может статься, прочла строчки Эмилио Радиуса в "Еуропео": "Если бы время более благоприятствовало музыке, Мария Каллас была бы самой знаменитой женщиной Европы".
К счастью, тогда она была только лишь самой знаменитой оперной дивой своей эпохи, и славу ее приумножила "Лючия ди Ламмермур" под руководством Герберта фон Караяна. В первый раз она пела Лючию в Мексике, в 1952 году, и нельзя не согласиться с Майклом Скоттом, что никогда эта партия в ее устах не звучала драматичнее и выразительнее, чем в Южной Америке. В "Ла Скала" ей впервые представился шанс как следует разработать эту роль сценически, и вот 18 января 1954 года стало одним из величайших дней ее карьеры (записи премьеры, к сожалению, сделано не было). Тогда она еше могла десять секунд и дольше держать высокое ми бемоль - магическую ноту вокального поднебесья, которая подведет ее четыре года спустя во время спектакля в Далласе, поставленного Дзеффирелли для Джоан Сазерленд: это досадное происшествие до того ее рассердило, что она пять раз подряд взяла ми бемоль, как только упал занавес, и, хоть оно получилось все пять раз, никогда больше не пела Лючию на сцене.
Герберт фон Караян был не только дирижером, а еще и режиссером спектакля. Его идея сценической стилизации привела к тому, что Николай Бенуа, ведущий сценограф "Ла Скала", отказался оформлять спектакль. Пришедший ему на смену Джанни Ратто исполнил волю дирижера и создал скупые, темные, призрачные декорации, словно явившиеся из мира Гамлета. Фон Караян даже съездил в Шотландию, чтобы составить себе представление о ландшафте, в который Вальтер Скотт поместил эту трагическую историю любви, а во время подготовки спектакля требовал дополнительно отрабатывать освещение. Как сама инсценировка, так и стилизованные декорации не особенно вдохновляли певицу, однако удовольствие от музыкальной работы с дирижером это с лихвой возмещало.
Не только Мария Каллас говорила, что Герберт фон Караян умел, выражаясь на певческом жаргоне, "идти за голосом". Это подразумевает не просто умение подладиться под певца, не просто согласование своих действий с его (хотя это тоже крайне важно), а особое чувство времени, динамики, фразировки, того, что не выразишь посредством отдельных терминов. Как бы банально это ни звучало, речь идет о придании времени формы за счет ускорения и замедления. Специфическое чувство движения присущее Каллас, - или стоит говорить об инстинкте, ведомом художественным чутьем и разумом? - итальянский режиссер Сандро Секуи описал с точностью, присущей разве что Вагнеру, Брехту или Станиславскому, когда те рассуждали о тех или иных артистах.
