Значение этой записи трудно переоценить: ведь именно с нее начинается иллюзорный музыкальный театр или, иначе выражаясь, эмансипация оперной музыки от сцены за счет технических средств. Если сравнить записанную в августе 1953 года "Тоску" с "Травиатой" итальянской компании "Cetra", увидевшей свет спустя несколько недель после "Тоски", становится ясно, что техническая изобретательность в "Тоске" становится искусством: она заставляет оперу разыгрываться перед нашими глазами, хотя слышим мы только музыку, а "Травиата" фирмы Cetra" в сравнении с этим кажется лишенной внутренней динамики.
После долгой паузы Мария Каллас 19 ноября выступила в Норме" в "Театре Верди" в Триесте. Отыграв четыре спектакля, она уехала в Милан. Там сезон открывался "Валли" Альфредо Каталани с Ренатой Тебальди; помимо этого, Антонио Гирингелли предложил Каллас Дездемону, Тоску и Татьяну в "Евгении Онегине". Тот факт, что две величайшие примадонны итальянской сцены в одно и то же время должны были выступить в премьерах "Ла Скала", создал вокруг театра атмосферу прямо-таки истерического напряжения. Критик Эмилио Радиус в журна-ле "Еуропео" призывал обеих див публично примириться во имя высокого служения музыке. Каллас, которая по слухам скрупулезно выискивала каждую строчку, в которой речь шла о ней, действительно явилась на премьеру "Валли" в числе первых зрителей. Критик Бруно Славиц отметил в журнале "Музика э диски": "Соперничество, разбившее публику на почитателей великого голоса (тебальдианцы) и технического мастерства (калласианцы), приносит в театр жизнь. К счастью, это соперничество и благородство идут рука об руку. Все были рады видеть синьорину Менегини-Каллас искренне рукоплещущей Ренате Тебальди из своей ложи".
Само собой разумеется, нашлось немало людей, увидевших в этом поступке Каллас холодный расчет или даже циничный маневр. Через три дня после открытия сезона Каллас должна была петь в опере Керубини, в последний момент заменившей "Митридата Эвпатора", что повергло весь театр в панику. Маргерита Вальманн вынуждена была за считанные дни придумать опере сценическое решение и позаботиться о костюмах и декорациях. Эту задачу она возложила на Сальваторе Фьюме, известного в Италии художника, которого вообше-то пригласили сделать декорации к "Альцесте" К.В.Глюка, но он не нашел подхода к этой опере, зато часть предложенных им для "Альцесты" фантастических и диковатых декораций как нельзя лучше подошла для оперы Керубини.
Но гораздо более удручающим, чем сценографические проблемы, было то обстоятельство, что в "Ла Скала" не было дирижера для этой оперы. Виктор де Сабата заболел, да так тяжело, что никогда больше не дирижировал в театре. У Витторио Гуи, стоявшего за пультом во Флоренции, были другие обязательства. Спасение пришло из Соединенных Штатов в лице Леонарда Бернстайна. Где его, никогда не дирижировавшего в опере и не знавшего произведения, откопала "Ла Скала", остается только догадываться: в книгах о Марии Каллас об этом нет ни слова. Джоан Пейзер в биографии Бернстайна, ссылаясь на книгу Менегини "Моя жена Мария Каллас", пишет, что Мария Каллас рассказала интенданту "Ла Скала" о каком-то концерте, который слышала по радио. Она сказала, что концерт был замечательный и можно было бы без особого труда разыскать дирижера имя которого она до сих пор никогда не слышала. Гирингелли вроде бы сопротивлялся, не желая приглашать совершенно неизвестного в Италии Бернстайна, но под нажимом певицы вынужден был связаться с молодым американцем, который, в свою очередь, устал после долгого концертного турне и не горел желанием в кратчайшие сроки разучивать незнакомое произведение. Лишь когда с ним поговорила сама Каллас, он дал свое согласие.
В начале репетиций произошло нечто забавное. Оригинальный текст партитуры 1798 года, высланный Бернстайну, стал крошиться, и у дирижера началась аллергия на бумажную пыль: "Он кашлял и сморкался на всех репетициях", - вспоминает Маргерита Вальманн. Он мгновенно нашел обший язык с певицей: она даже не сетовала на то, что он вычеркивает отдельные фрагменты из партитуры, хотя жертвой пала в том числе и ее ария из второго акта. "Она сразу поняла правомочность такого вмешательства, — скажет он позже. — Она вообще всегда понимала, чего я хочу, а я понимал, чего хочет она".
