В жизни Дитрих были «дитрихианцы» и «антидитрихианцы». Первые, восхищенные ее артистическим талантом, приписывали ей все мыслимые достоинства; вторые же клеймили за «беспутную» жизнь. С самых первых экранных боевых крещений прекрасная Дитрих только и слышала, что разговоры о себе; в конце концов она к ним привыкла и, воспринимая себя как миф, зачастую говоря о себе в третьем лице, дожила так до преклонных лет, ничуть не давая себе труда вникнуть в содержание этих сплетен и степень их правдивости, а придавая значение лишь одному — тому, что речь шла именно о ней, и тем самым творилась и обрастала плотью легенда, ее легенда, не имевшая ничего общего с ней как обычной смертной, а только с тем, из чего складывался ее образ. Противоречие тут очевидно. Конечно, ей, например, претило, когда ее имя называли в череде имен военных героев, — ведь она говорила, что всего лишь исполняла свой долг; и в то же время она охотно радовалась, когда сквозь облик женщины и успешной актрисы просвечивал и ее неземной образ, сложенный из составных частей — храбрости, которой не чужд был и страх. Вот почему, наверное, так трудно составить совершенно определенное и полностью отвечающее истине суждение о мадемуазель Дитрих; и вот почему эта правда существует во множестве форм, что для нас выражается во множестве образов, которые актриса создает, даже когда она не играет, а бывает искренна. Возможно, что эта правда раскроется, если прочесть письма, которые она написала мне за все эти пятнадцать лет, выходившие из-под ее пера на одном дыхании и посылавшиеся ею, чтобы воззвать к моей помощи, выкрикнуть признание в дружбе или пожаловаться мне же… на меня самое. И наконец, отчего же не быть истинной правде и в чувствах тех свидетелей ее жизни разных лет, которые жили вместе или рядом с Марлен и оказались не обмануты, а скорее сбиты с толку таким обилием психологических оттенков одной из самых прекрасных женщин, какие только порождала порода человеческая?
Все то, что написал о Марлен Ален Боске, что понял он по многолетним телефонным разговорам с ней, не видя ее, — это резюме всех таких разнообразных портретов, виденных, слышанных, нафантазированных для собственного удовольствия, — образов блистательной старой дамы, какой бывала Дитрих — если не напивалась! Один раз Алену Боске довелось-таки увидеть Дитрих — это было давно, в Нью-Йорке на частном приеме в 1957 году. И что же он, ничтоже сумняшеся, о ней написал? «Она была в расцвете своих пятидесяти лет, нисколько не утратив ни величественности, ни статности». В 1977 году, когда я начала у нее работать, телефонный диалог сблизил их — моих мужа и подругу. Конечно, ей не хотелось, чтобы он ее увидел: «Не желаю произвести на вас впечатление страшилища». С тех пор как телефон гарантировал Марлен что-то вроде физической невидимости — ах, с каким искусством она пользовалась пой дьявольской игрушкой! — она превратила Алена Боске в своего личного советника по всем вопросам жизни, политики, искусства, литературы, здоровья. «Все изменилось в тот день, когда я понял, что у Марлен, прикованной к постели из-за сломанной ноги, понемногу начинает портиться характер. С 30-х годов ее беспрестанно только чествовали, и вот теперь пришла пора превратиться в затворницу, притом не так как Грете Гарбо, ушедшей из кино в самом разгаре славы, — но с отчетливым пониманием своей немощности».
Вот какой увидел ее Ален Боске. Этот аналитический портретный эскиз уже очень старой Марлен вмещает все то, что могли сказать или написать и другие, не знавшие ее в плоти и крови… да и ее души тоже. Однако я напомню читателю: то, что с 1970-х годов никто или почти никто не мог повидаться с Марлен Дитрих, отвечало ее собственному желанию. Время от времени ее видели дочь, я, редкая прислуга… Из старых друзей — никто!