Из окна гостиничного номера открывался довольно унылый вид на обширный, заметенный снегом пустырь, посреди которого ни к селу ни к городу торчал короткий навесной мост, выглядевший неумелой пародией на Крымский мост в Москве или Золотые Ворота в заливе Сан-Франциско. Данный архитектурный нонсенс был единственным ориентиром, указывавшим на то, что где-то посреди заснеженного пустыря — не где-нибудь вообще, а, надо полагать, непосредственно под мостом — протекает река Большая Кокшага. Судя по длине моста, Малая Кокшага должна была представлять собой просто ручей. Прочие градостроительные изыски, попадавшие в поле зрения Глеба Сиверова, привлекали к себе еще меньше внимания, чем мост.
После непродолжительного, сопровождавшегося злобным ворчанием копошения за спиной у Глеба послышался характерный щелчок, а за ним — скользящий лязг передернутого затвора. Это, по идее, означало, что Якушев выкопал со дна дорожной сумки запасную обойму и зарядил пистолет. «Не пальнул бы в затылок», — подумал Глеб, продолжая с видом пресыщенного туриста обозревать окрестности. После неоправданно длинной, явно сделанной умышленно паузы он услышал щелчок предохранителя. Разумеется, на самом деле Якушев и не думал нарушать приказ генерала Прохорова, тем более что в этом случае всю работу пришлось бы делать ему одному. А сделанная им пауза была, несомненно, очередной попыткой запугать Глеба, такой же жалкой, как и все предыдущие.
Обернувшись, Сиверов успел заметить, как майор прячет пистолет, — почему-то не в наплечную кобуру, а за пояс брюк спереди.
— Яйца себе не отстрели, рыцарь революции, — посоветовал Сиверов.
— Да пошел ты, — огрызнулся Якушев.
Для майора госбезопасности Якушев был каким-то уж чересчур неуравновешенным; если продолжить сравнение с цепным псом, он представлялся Глебу дворнягой — неказистой, истеричной, по любому поводу заходящейся визгливым лаем. На кой черт генералу Прохорову понадобилось такое доверенное лицо, оставалось только гадать. Может, причина этой странной привязанности была такой же, как та, что заставляет некоторых людей предпочитать всем породам собак именно визгливых дворняжек? Породистый пес требует правильного ухода и воспитания, да и справиться с ним, когда он начнет проявлять характер, дано не каждому. С одной стороны, надо раз и навсегда дать ему понять, кто хозяин, а кто пес, а с другой — не превратить его в забитую тварь, поджимающую хвост и напускающую под себя лужу всякий раз, как на нее повышают голос…
Пока Слепой предавался раздумьям с неуместным кинологическим уклоном, предмет его размышлений взял лежавший на столе пульт и включил телевизор. По телевизору передавали местные новости; Якушев снова прицелился пультом, но Глеб остановил его, схватив за рукав.
— Погоди, Сан Саныч, — сказал он. — По-моему, что-то интересное…
На экране виднелось заснеженное поле в обрамлении дальнего, затянутого туманной дымкой леса. Через поле тянулась высоковольтная линия электропередачи; в центре картинки виднелась груда искореженного, обгорелого железа, в которой, приглядевшись, можно было узнать обломки вертолета. Поодаль стояла техника — тяжелый армейский «Урал» повышенной проходимости, почти по брюхо утонувший в снегу, и оранжевый, тусклый от старости гусеничный вездеход. Между машинами и обломками, проваливаясь в снег, бродили какие-то люди, некоторые из них были в милицейской форме, а двое — в зеленом армейском камуфляже.
— Вот так удача, — сказал Глеб, когда информационная часть репортажа закончилась и на экране возник здешний президент, тщетно пытавшийся скрыть свою радость за мрачным выражением лица и словами, произносимыми, как правило, на траурных митингах. — Это ж наш клиент! В смысле, был наш, теперь-то он проходит по другому ведомству…
— Везет же дуракам, — проворчал Якушев.
— Я бы не сказал, что ему повезло, — возразил Глеб, кивая в сторону телевизора.
— Я не про него, — счел своим долгом внести полную ясность непримиримый майор. — Я про тебя. И делать ничего не надо, и деньги капают.
— А ты не завидуй, — сказал Глеб. — Сам-то небось всю жизнь так прожил, захребетник.
— Посмотрю, что ты запоешь, когда окажется, что это инсценировка, — не остался в долгу майор.
— Инсценировка? — Сиверов пожал плечами. — Не такие они богатые, чтобы ради инсценировки гробить вертолет, да и вообще… Инсценировка, случайная гибель при попытке к бегству — это, братец, все ерунда и домыслы.
— Это почему же?
— А с чего ему, уважаемому человеку, мэру, государственному чиновнику, хозяину этого, пускай и дерьмового, но все-таки города, вдруг подаваться в бега?
— Ну, узнал он, например, что Сенатора грохнули… Или что мы по его душу едем…
— Во-первых, не мы, а я, — поправил Глеб. — А во-вторых, откуда он мог все это узнать? Только от троих человек на всем белом свете: от Прохорова, от тебя или от меня.
— Я даже догадываюсь, от кого именно, — заявил Якушев. — От тебя.
