И будет в слезном описании отрока и немыслимая убийственная тоска круглого сироты, странными нитями вроде бы привязанного к глухонемому блаженному меньшому брату, которого он будет почитать за святого. И будут зарубки в памяти, как воровали казнокрады Иван и Андрей Шуйские великокняжеские золотые сосуды и перебивали, перечеканивали имена старых московских князей на имена своих Кирдяпиных предков и на свои имена. И сохранится в памяти Ивана его ветхая «государева» шубенка, в которой будущий царь впервые увидит выпущенного из тюрьмы опального Андрея Шуйского; зато как с этой шубенкой с чужого плеча будет контрастировать роскошнейшая шуба «откормившегося» в Пскове князя Андрея – из кладовых великих князей московских украденная. И навек отложится в памяти отрока, как унижая сироту-государя, клал властитель-опекун Иван Шуйский ноги на кресло, где сиживал его отец Василий, как садился и клал ноги на кровать, на которой скончался старый государь-батюшка… Надолго запомнит унижения сиротского детства будущий царь Третьего Рима, которому временщики не кланялись, но которого сознательно горько унижали…
Но дадим слово самому Ивану, ничего хорошего не видящего в своем сиротстве кроме книг и поставившего цель согласно завету отравленной матушки – выучить наизусть Библию… И ведь выучит наизусть при изумительно цепкой памяти и станет без всякого домашнего образования чуть ли не самым образованным и просвещенным царем своего жестокого времени… И всех временщиков посрамит и заткнет за пояс, а кого и башки глупой лишит…
«…Нас же с единородным братом, свято-почившим Георгием, питати начаша яко иностранных, или яко убожайшую чадь. Яковож пострадах во одеяниях и алкании! Во всем бо сем воли несть; но вся не по своей воле и не по времени юности. Едино воспамяну: нам бо в юности детства играюще, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись отца нашего о постелю, ногу положив. К нам же не приклонялся, не токмо яко родительски, но еже властелински, яко рабское ж, ниже начало обретеся: и таковую гордыню кто может понести!
Какож исчести таковые бедные страдания многая, я же в юности пострадах! Многажды поздо ядох не по своей воле. Что же убо о казне родительского ми достояния? Вся восхитиша лукавым умышлением, будто детям боярским жалованье, а все себе у них поймаша во мздоимание; а их не по делу жалуючи, верстая не по достоинству. А казну деда и отца нашего бесчисленную себе поимаша, и тако в той нашей казне исковавши себе сосуды злати и серебряни и имена на них родителей своих подписаша, будто их родительское стяжание. А всем людям ведомо: при матери нашей и у князя Ивана Шуйского шуба была мухояр зелен в куницах, да теветхи; и коли бы то их была старина, и чем было сосуды ковати, ино лучше бы шубы переменити, да во излишнем сосуды ковати. Чтож о казни дядь наших и глаголити? Все себе восхитиша! По сем на грады и села наскочиша, и тако горчайшим мучением, многоразличные беды, имения ту живущих без милости пограбиша. Соседствующим же от них напасти, кто может исчести? Подвластных же всех аки рабы себе сотвориша, свояжь рабы аки вельможа устроиша; правити же мнящесь и строити, и вместо сего, неправды и нестроения многая устроиша, мзду же безмерную от всяких избирающее, и вся по мзде творяще и глаголющие…»
Как ненавидел юный государь всех этих временщиков во главе с Иваном Шуйским, все по мзде и корысти творящих и глаголющих!..
Юный Иван при всех своих унижениях догадывался, что жестокий корыстолюбивый временщик Иван Шуйский, самовольно воцарившийся по разумению государя в Москве, не сможет долго удерживать бразды правления, поскольку расписался в полной беспомощности самодержца во внешних делах, не сказывая в делах обеспечения безопасности Руси ни ума государственного, ни твердой воли. Сильный насчет казнокрадства и «кормлений» своих присных властитель-временщик оказался слабаком перед растущей внешней угрозой, перед грозной силой татарской Казани и Крыма… К бедствию корыстных мздолюбцев-временщиков, их неправосудию и внутреннему насилию и непокою присоединились участившиеся в правление временщиков опустошительные набеги казанских и крымских разбойников, не боящихся никакой жалкой острастки.
Как писали современники, во времена правления слабого и жестокого временщика Ивана Шуйского весь русский народ стал жертвой и посмешищем обнаглевших неверных Казани и Крыма: «Хан крымский давал Руси свои законы, хан казанский обманывал и грабил русских».
Крымский хан Саип-Гирей, задержав московского великокняжеского чиновника, посланного по делам к господарю молдавскому, писал юному государю Ивану:
