– Так поверь в то, что прощение Семена, заступничество за него государя нужно больше всего государю, будущему царю Третьего Рима…
– Эка ты, князь, как завернул… Ну, что ж, пойдем к царю-государю, пофилософствуем о свободе выбора и воле Господней… Попечалимся за опальных…
Перед юным государем и владыкой Иоасафом, в присутствие ближних думских бояр Иван Бельский подробно рассказывал о начавшейся реформе местного управления. До этого были сомнения у главы Думы – «стоит ли нагружать отрока такими сложными государственными делами и вопросами» – но по мере того, как с живыми умными глазами реагировал отрок на его слова, понял, что смышленому государю давно надоела роль наряженной куклы во взрослых играх Шуйских, в основном, перед иноземными послами. Вот и рвался скорее в дело юный государь, то сосредоточенно, то с мальчишеской непосредственностью, слушая и артистически жестикулируя при том или ином повороте речей правителя и боярских реплик. Только митрополит сидел неподвижно и важно, предвкушая время своих ходатайств государю, когда можно будет слезно вместе Иваном Бельским печалиться за опальных князей…
Иван Бельский высказывал свои весомые аргументы, почему наместники и волостели лишались права суда по важнейшим текущим уголовным преступлениям и почему это право необходимо передавать губным старостам из числа выборных дворян. В помощь губным старостам дополнительно избирались другие старосты, сотские и «лучшие люди» из крестьян и посадских граждан. Глава Думы разъяснял, что для надзора за окружными судьями в государстве учреждался Разбойный приказ, поскольку главной обязанностью губных старост было преследовать разбойников – «лихих людей».
– …Разумеется, назначаемые из Москвы кормленщики – наместники и волостели, лишились части своих полномочий, переданных выбранным людям на местах… – закончил Бельский и улыбнулся государю. – Может, так и лучше… Без казнокрадов и корыстных кормленщиков вздохнет спокойно земля Русская…
– Пусть вздохнет… – улыбнулся в ответ Иван-государь.
– И вздохнет, наконец-то, полной грудью… – кивнул головой согласный с реформами Думы митрополит. – …Самое время, государь, печалиться… Опальные взывают… Опалы далеко несправедливые и давние нельзя сносить достойным людям…
Иоасаф перевел взгляд на Ивана Бельского, тот перехватил его, и выразительно подмигнул своим ближним боярам, мол, братцы, выручайте, оставьте нас вдвоем наедине с государем для серьезного разговора с глазу на глаз, не для многих ушей. Бояре смекнули в чем дело, и откланялись государю…
– Неплохо бы освободить из темницы твоего двоюродного братца Владимира Старицкого с матерью Ефросиньей, дозволить бы жить им на дворе отца его Андрея Ивановича… Милость твоя, государь, к подданным и близким твоим даст плоды и отвратит от неправосудия… – владыка тяжко вздохнул и продолжил постным голоском. – Надо вспомнить и о тяжкой участи старого несчастного Дмитрия, сына опального Андрея Васильевича Углицкого, брата деда твоего, Ивана Великого… Полвека узник Дмитрий в темнице провел… Неужели не заслужил милость прощения? Только куда ему идти в мир прощенным – вот в чем вопрос?.. О своем опальном брате Семене пусть сам боярин Иван Бельский скажет… – Владыка пожевал губами и добавил. – Я бы поддержал его просьбу о помиловании брата…
Иван-государь хлопал глазами. Когда-то он пошел навстречу просьбам Ивана Бельского – «И что из этого вышло? Новые опалы…». Молчание затянулось, но тут слово взял боярин:
– Государь, конечно же, вряд ли будет что иметь против освобождения несчастного Дмитрия… Просто о нем все забыли… Участь Дмитрия давно уже никого не занимала… Свобода выбора у него, даже после помилования, правда, весьма странная, владыка здесь прав, как всегда… Но я перед тем, как просить за брата Семена, я бы хотел замолвить словечко в защиту сына и матери Старицких… Тебе может поначалу показаться опасным освобождение твоего брата Владимира и особенно его матери Ефросиньи, нашей с тобой родственницы… Многие могут нашептать государю, что Ефросинья Хованская питает злой удельный дух, который не даст покою на престоле, а то и доведет до гибели все ее семейство… Не знаю, не знаю… Но уверен в одном твердо, у князя Старицкого и его мятежной матушки множество доброхотов, и я один из них…
– Ты, князь, доброхот Старицких? – удивленно спросил Иван. – Шуйские меня Христом Богом заклинали даже перестать думать об их освобождении…
– И мы не подталкиваем к такому решению, – сказал тихо Иоасаф, – сам решай, государь, чай, не маленький… Свобода государевой воли превыше всего… Наше дело печалиться, а тебе отвечать и решать, что делать…
