Только, как и предполагал мудрый митрополит Иоасаф, уже невозможно было возвратить проявленным милосердием Дмитрия из могилы его темницы-кельи чуждому и ненужному ему миру. У него была своя свободная воля прощенного, собственная свобода выбора. Не вышел в мир из своей каменной могилы Дмитрий Углицкий. Потому как Иван Бельский только распорядился именем государя освободить опального князя от тяжелых железных цепей, да впустить к нему в темницу больше света и воздуха.
Говорят, свободный в выборе своей судьбы, идти в мир или остаться в темнице-могиле Дмитрий Углицкий смягчился душой, тихо прослезился, благодарствуя юного государя Ивана. Так и дожидался в свободном выборе судьбы своего естественного конца в вологодской темнице…
Со счастливой блаженной улыбкой дождался своего печального конца. Узнав, что другой брат его, князь Иван Андреевич, умер тихим иноком в вологодском монастыре незадолго до его «освобождения» милосердным государем, Дмитрий Андреевич завещал похоронить себя вместе с братом. Оба несчастных князя, реализовав по своему свою свободу выбора, лежат с тех пор вместе под одной плитой в вологодской церкви Спаса на Прилуке.
Именем государя Иван Бельский выпустил из другой темницы двоюродного его брата Андрея Старицкого, мать его Ефросинью и многих других пострадавших от Глинской с Овчиной, братьев Шуйских. Тем самым правительство Бельского заслужило хвалу народную за милосердие к опальным. Старицкие по указу Думы переехали в свой дом и жили некоторое время тихой и уединенной жизнью. Им тем же указом Думы были возвращены богатые поместья дяди государя Андрея Ивановича, дозволили иметь богатый двор, бояр и слуг княжеских.
В день Рождества Христова 1541 года по настоянию Ивана Бельского мать и сын Старицкие были представлены государю Ивану.
Ефросинье не было и тридцати, но была она дородна и невысока станом, лицом бела да румяна, черные очи смотрели ясно и пристально. Видно было, что хрупкий невзрачный и болезненный сынок Владимир во всем слушал матушку и ни в чем ей не перечил.
Когда к ним вышли государь с Бельским, Ефросинья прослезилась и, низко кланяясь, им сказала:
– Благодарствую за милосердие… Не пеняйте на меня, государь и первый боярин, вдову старую, что я вам беспокойство когда-то учинила… Вот мой Володимир – он-то в чем виноват?.. Со мной он пропасть не может, без меня пропадет… Но, пусть источили морщины лицо мое, даже седина пробилась на голове моей, от слез напрасных прослезились мои очи… Да нет моих укоров и претензий… Муки старые окончены… Будем думать, муки новые впереди не будут такими страшными… Потому и я, и сын мой будем за государя, нас простившего… С государем своим будем всегда…
– Знай одно, княгиня Ефросинья, никто не держит в Москве на тебя зла, и верим – ты не будешь зря гневаться и зла держать…
– Какой там держать! – сокрушенно воскликнула вдова. – Не было раньше нашей вины и не будет новой вины никакой… Поверьте, государь и первый боярин… Знай, государь, что молодшим против старших нельзя идти…
– Пусть будет так, княгиня… – ласково ответил Иван и улыбнулся двоюродному брату. – Будем дружить?..
– Будем, государь… – вяло промямлил тщедушный Владимир. – Ангелы мне шепчут во сне о любви к государю.
– Сынку все сны про ангелов снятся… – устало пояснила вдовая княгиня. – Сгиб батюшка его в темнице тесной… Царствие ему небесное…А сынок Андрея Старицкого ни в чем не виноват… Авось, Господь защитит сына, если отца Андрея не сумел защитить от наветов неправедных…
Бельский строго посмотрел на Ефросинью, недовольно передернул плечами и горько промолвил:
– Снова об обидах и наветах… Не надо, княгиня… Пусть Господь охранит твое семейство от зла и конца злого…
– Я на государей меча не точу… – усмехнулась княгиня. – И сыну не позволю… Нет на мне крови убиенных и могил погубленных, безвинная я и сынок мой безгрешен… Отец ведь Володимира, несчастный муж мой, тоже ведь ни в чем не виноват… Ну, ладно к святости и безгрешности пятна не пристанет – вот что хочу сказать… Одна у меня теперь забота – сынка вырастить… И нет у меня отныне никаких мыслей лукавых…
– Вот это славно, княгиня… – похвалил Ефросинью Бельский. – Я митрополита на твою встречу с государем приглашал… Да приболел владыка Иоасаф… Вот, а то бы попросил тебя, как многих просит, опальных, в своей опале сомневающихся: «Сотвори крестное знамение, отгоги духа лукавого, чтобы не навевал никаких мыслей лукавых на будущее».
– Как-нибудь потом… Сейчас чего-то от напряжения рука не подымается… – глухо вымолвила Ефросинья и почему-то погладила золотушного сынка по головке. – …Мы с ним теперь навсегда с нашим государем, как он, так и мы…
– Вот, это дело говоришь… – вторично похвалил вдову боярин. – Токмо, когда-нибудь придется сотворить крестное знамение…
– Государь один… А митрополиты еще поменяются… – еле слышно бросила Ефросинья. – Вот тогда и приму крестное знамение, если в цари возведут брата сынка моего…
– Царем Третьего Рима?.. – спросил Иван.
