Казалось не было никакого благовидного предлога, чтобы устраивать Ивану Шуйскому заговор против главы Думы Ивана Бельского и владыки Иоасафа. Нельзя было им поставить в укор возникшую дружбу, всегда ведь сподвижники Шуйского могли задаться вопросами: «Ну, и что? Иван Шуйский поставил Иоасафа на митрополичье – не век же Иоасафу Шуйскому за это кланяться? Владыка и так благое дело для государства сделал вместе с Бельскими. Помог дух русского войска поднять, молясь с государем Иваном перед иконой Владимирской Богоматери и содействуя посылке «государевой грамоты» задиристым воеводам, чтобы под началом братьев Бельских, главного воеводы и правителя, пошли с Богом на татар и турков – за государя и Отечество православное… Неужто можно идти войной на митрополита и главу Думы, опалу на них возводить только за их дружбу и усердную любовь к Отечеству?..»
А Иван Шуйский тщился доказать сподвижникам по заговору, что глава Думы и митрополит и раньше были повязаны одной веревочкой нестяжательской идеи. А через лукавую победу Бельских на окских бродах над татарами митрополит готов показать свое истинное лицо – венчать на царство шапкой Мономаха юнца Ивана и утвердить первенство правителя и его партии, а всех других знаменитых бояр и князей, даже участвующих в победе на Оке потихоньку задвинуть. С глаз долой, из сердца вон и Бельского и царя-государя, обязанного всем только правителю и митрополиту. Раздувал такими подозрениями и обвинениями недовольство многих знаменитых русских бояр и князей, склоняя на свою сторону «обиженного опекуна», единственного из оставшихся в живых, поставленных на это дело еще государем Василием Ивановичем.
Поздней осенью того же 1541 года Иван Шуйский стал собирать у себя во Владимире главных заговорщиков, чтобы определиться, наконец, в последовательности действий и сроках выступления против Ивана Бельского и владыки. Много приезжало в ту пору к Шуйскому, любуясь владимирскими полями со щетиной сжатой ржи, лугами с сильно поднявшейся отавой в обрамлении лесов с темными пятнами хвои остатками вялой желто-красной листвы, непобитой еще дождями.
Вряд ли заговорщики могли сказать о радушии и теплом приеме во владимирском воеводском доме хозяина, главного заговорщика. Скуповат, прижимист был жилистый, крепко сбитый, широкоплечий старик Иван Шуйский. Медами стоялыми и прочим горячительным не поил, шутил: «Развести может, а еще хуже языки развязать перед посторонними». Когда кто-то из заговорщиков намекал, что закусить бы не прочь получше, мол, пустому желудку с дороги кое-что съестное требуется, князь Иван удивленно пожимал плечами и говорил: «А чего сильно закусывать, коли не выпили как следует… Вот правителя загоним «за кудыкины горки», откуда не возвращаются, тогда и выпьем и закусим во дворце по человечески…»
Чаще всего к Шуйскому приезжали, вошедшие в ядро заговора знатные бояре и князья Михаил и Иван Кубенские, Дмитрий Палецкий, казначей Третьяков. Именно они склонили к участию в заговоре многих дворян и детей боярских во многих русских землях, от Москвы до Новгорода. Беседуя подолгу с заговорщиками, снова и снова удивлялся человеческой природе Иван Шуйский. Его тщеславие и честолюбие было тщеславием и честолюбием воеводы, воина, которого лишили заслуженной победы в схватке с врагами. А у своих сподвижников по заговору Шуйский с внутренним презрением наблюдал только мелкие тщеславные и честолюбивые чувства, заставляющие ради «теплого места под солнцем» выделиться из среды подобных – внешним отличием, чином, положением, который способен дать успех заговора.
Когда Иван Шуйский стал туманно рассуждать о высших интересах Отечества, которые несовместимы с политикой Бельских, надумавших с митрополитом венчать на царство юнца несмышленого, чтобы править его именем и довести страну до ручки, князь Палецкий брякнул ему прямо в глаза:
– Все, князь Иван, пекутся об Отечестве на словах, только через близость к престолу стремятся побольше благ и богатств поиметь… Бельских послушаешь, так он только и делает каждый день – свое сердце кладет на алтарь Отечества… Скажи честно, князь Иван – заело, что не ты с Иоасафом, а Иван Бельский с владыкой хочет возвести на царство государя раньше времени положенного…
– Правильно говоришь, князь Дмитрий заело… Но заело больше всего, что, как ты заметил, раньше времени, за четыре с лишним года до совершеннолетия Ивана короновать собираются… А это уже Иван Бельский заспешил, засуетился, под себя грести стал…
– А может, и не собираются Бельские Ивана-государя короновать? – спросил простодушный Михайло Кубенский.
Шуйский ощерился:
– А если не будут Бельские короновать Ивана еще год-другой, ты что, князь Михайло, из заговорщиков выходишь?
Тот смутился, густо-густо покраснел и, озираясь то на брата Ивана, то на Шуйского, пробормотал:
– Честно говоря, я считал, что именно в этом заключается главное преступление Ивана Бельского – задолго до совершеннолетия государя возвести его на престол… Так?
