Заметался, пытаясь найти спасения в пустой государевой комнате дворца, под боком у отходящего ко сну Ивана, князь Петр Щенятев, еще один представитель рода Патрикеевых и близкий родственник правителя Ивана Бельского. Князя Щенятева заговорщики извлекли через задние двери из комнаты государя, унизили рукоприкладством и отвели ободранного в темницу.
Главного воеводу русского войска на Оке Дмитрия Бельского и его помощника Ивана Курицына никто не тронул, хотя и говорили горячие головы промеж заговорщиков, что близки они к правителю и его арестованным соратникам… Не пришел старший брат Дмитрий на помощь Ивану Бельскому, сказал, горько вздохнув своим домашним:
– Не осуждайте меня… Все мы под Богом ходим… Все наши победы и поражения от Божьего расположения и Божьего наказания… Обидно, когда Господь наказывает даже самых достойный, таких, как брат мой… Значит что-то приметил Господь, когда наказывает, с вершины властной лестницы сбрасывая… Брат Иван все поймет и простит своего брата старшего за все…
Эти слова передадут потом жене Ивана Бельского, из рода Щенятевых-Патрикеевых. Та перекрестится и в слезах выдохнет:
– Господь ему судья…
Только так легко удавшийся арест правителя с его верными друзьями раззадорил мятежников. Повинуясь тайному приказу Ивана Шуйского схватить Иоасафа, боярские дети и дворяне новгородские из рядов мятежников, окружили митрополичьи палаты в Чудовом монастыре Кремля и стали бросать камни в окна спальных келий. Чуть не убили на месте митрополита, который убежал от озлобленных боярских детей и новгородцев – те за беглецом-митрополитом…
Догнали митрополита новгородцы, растерзать могли бы дикой обезумевшей толпой, а владыка попытался в плачевном положении все же наставить на путь истины христиан неразумных наставлениями святых русских – Петра, Алексия, Сергия… Да только еще сильней раззадорил его преследователей…
Пока новгородцы препирались с игуменом, говоря, что в Новгороде до последних годов независимости не было чествования преподобного Сергия, мол, покровитель Московского государства им, мятежникам, ненавистникам лукавцев Ивана Бельского и митрополита Иоасафа – не указ, сбежал от немного остывших преследователей во дворец владыка…
Искал спасения ободранный, побитый камнями митрополит Иоасаф во дворцовых покоях, забежал даже впопыхах в спальню уснувшего было, да разбуженного шумом юного государя Ивана…
Когда зашумели слишком громко где-то совсем рядом, Иван, под одеялом, неясно как бы во сне проговорил сквозь стиснутые зубы:
– Не хочу видеть смерти, чьей бы то ни было…
Иван почуял приближение смерти и, проснувшись, весь в мурашках озноба, со вставшими дыбом волосами, в потустороннем состоянии свесил с постели голые худые мальчишеские ноги – в царапинах и ушибах. Теперь ему уже совсем не чудилось, он прекрасно слышал где-то за дверью спальни громкие возбужденные голоса, внимал тяжелым торопливым шагам жертвы и ее преследователей… Может, ему поначалу показалось – про жертву и преследователей?.. А может, это убийцы спешат за его юной жизнью?
У Ивана от страха не попадал зуб на зуб… Он прикусил язык до крови, а зубы лязгали все громче и громче от ужаса… В глазах стояли бессильные злые слезы.
– Я не хочу умирать… Я ведь еще такой маленький… – он пытался кричать и звать на помощь, но это ему не удавалось.
«Вот так просто и нелепо обрывается человеческая жизнь… – забилась шальным скворчонком в голове мыслишка скверная. – Вот и конец приближается… А я только ощутил себя настоящем государем у Чудотворной Владимирской иконы Пречистой Богородицы, молясь всем своим сердцем за русскую победу над врагами Руси святой… Победу на окских бродах… И победа эта смертью обернется… Почему я подумал о жертве и преследователях?.. Я сам жертва… И никогда уже не буду царем Русским, потому что я уготован в жертву боярским партиям…»
Какие страшные видения дарило юное воображение… Какой жуткой была тьма с доносящимися голосами, криками, топотом сапог… Потом уже страх потерять свою жизнь уступил место страху чего-то другого, не менее нелепого и противоестественного: каким жутким и искаженным было это пространство отроческого страха и неизвестности пугающей, хранящих столько таинственных изломов настоящего, вряд ли касающихся будущего, но обрывающихся тут же перед трепещущей, как осиновый листок дверью в спальню…
