По мере того, как с неведомого и жуткого потрясения юной души срывают покровы таинственного и потустороннего, так и по мере приближения голосов и шагов к двери государя воображение Ивана исчезало и приобретало черты реалий – кто-то кричит, кто-то стонет и ругается, кто-то топает ногами… И страх призраков, рожденных воображением, с исчезновением тайны неведомого приближения фантома, перерастает в обычное переживание по поводу криков, стонов и топота осязаемых существ человеческого рода… Фантазия отрока, рождающего в воображении фантомы, оскудевала, уже ничего не было в восприятии жуткого настоящего фантастического, суеверно-магнетического: страхи ожидания чего-то сверхъестественного иссыхали, как лужица от грибного дождя на палящем солнце реальности…
Иван узнал истошный голос владыки во тьме перед самой дверью в его спальню и осознал, понял, что за ним гонятся, что святому отцу, жутко, страшно не менее, чем ему, Ивану, по эту сторону двери… Он понял причину страха митрополита, что за ним гонятся, хотят убить, понял и свою причину страха – он напуган был голосами и топотом ног жертвы и погони… Ведь, по сути, безотчетно боишься только того, чего не понимаешь, а раз понимаешь – уже не так страшно… Вместе со сверхъестественным исчезает леденящий душу страх – душа оттаивает, ибо хоть что-то понимает и может внутри себя объяснить…
Осознав, что несчастная жертва погони не он, Иван, а митрополит, он затрепетал еще сильней, потому что ожидание скорой собственной смерти сменилось не менее жуткой картиной в его воображении смерти на его глазах владыки…
Жалко, невероятно жалко было его, владыку Иоасафа, и так же непоправимо стыдно, что за старым безгрешным митрополитом могут гнаться и убить даже могут христиане греховные…
Действительно, через какое-то мгновение все подтвердилось: жертвой преследовавшей его толпы являлся ни кто иной, как сам митрополит Иоасаф, показавшийся с перекошенным от ужаса лицом на пороге спальни Ивана…
Вид владыки был ужасен – оборванный, окровавленный… Но он все равно, спасаясь от своих жестоких преследователей, искал своего последнего прибежища именно в комнате государя, наивно надеясь, что там-то его не тронут, оставят, наконец, в покое… В легком мгновенном помешательстве рассудка свою панацею от бояр-ворогов видел чуть ли не в государевой постели, чуть ли не под Ивановым скромным одеяльцем…
Боярские дети и новгородцы с криками и топотом ворвались за бежавшим Иоасафом в спальню Ивана… Дотянулись до него множеством рук и стали тащить того – сопротивляющегося и брыкающегося – назад к двери… Кто-то из них бил низвергаемого владыку по голове, и старался поудобней примериться кулаком к искаженному гримасой отчаяния лицу, чтобы пустить из носа кровянку… В дверях за новгородцами и боярскими детьми юный Иван с ужасом увидел бояр Шуйских, Петра, Андрея и Ивана Михайловичей, с довольным видом наблюдавших вопиющее избиение и великое унижение владыки.
Иван содрогнулся от вида избиваемого, отчаявшегося спастись даже в комнате юного государя, митрополита… Содрогнулся от страданий старца, как будто не владыку, а самого его, юнца безвинного, терзала многорукая толпа преследователей Иоасафа… Иван кожей своей ощущал гнусность творимого здесь преступления – на его глазах бьют, измываются над святым отцом, тянут, оттаскивают к двери, чтобы там за дверью бить и измываться еще страшней и гнусней… «А ведь убьют митрополита нехристи окаянные…» – мелькнула мысль, пронзив все его существо…
От ужаса и противоестественности происходящего у Ивана в горле все пересохло и сжалось, губы предательски дрожали, рот его не исторгал ни стона, ни крика – сама гнусность преступления, попрания святости владыки сковывала юного государя, пронзала смертельным холодом, связывала ему руки и ноги. Иван в одной ночной рубашке стоял, как соляной столб с дрожащими губами в нелепом оцепенении, уничтоженный, потрясенный надругательством над старостью, святостью, неприкосновенностью пастыря… Иван от ужаса увиденного противоестественного преступления христиан, от омерзительного унижения владыки мог каждую секунду потерять сознание или забиться в падучий, выпуская изо рта шипящий кровавый фонтан бешеной пены… Все могло быть – и подохнуть, околеть от мерзости противоестественно природе человеческой мог юный государь…
Но глаз Ивана, как он не стремился к этому, стараясь чаще моргать, никак не закрывались и продолжали в слезной пелене лицезреть омерзительную профанацию осквернения святости митрополичьего чина – которого не дано защитить даже государю…
В конце концов, боярские дети и новгородцы, натешившись, схватили за руки и за шиворот побитого сломленного владыку, и стали вытаскивать его из спальни государя в дверь, чтобы в темном коридоре добить его или отвести Иоасафа в темницу… В действиях бунтовщиков не было никаких позывов соблюсти пристойность ни в отношении низложенного, сверженного, опущенного старого митрополита, ни к превратившемуся в соляной столб, истукану безмолвному государю.
