Ивану так хотелось, чтобы матушка ему улыбнулась… И она тоже почувствовала это… Но ей почему-то не хотелось подарить сыну вымученную улыбку, словно перед придуманной невесть кем разлукой. И он это понял и сказал со всей пылкостью отважного юного сердца:
– Прости меня, матушка-голубушка, если чем тебя огорчил сдуру рассказами про сон не в руку… Государь не должен плакать… Я запомню твой урок, матушка… Плакать – не государево дело… Но и не дело государыни тоже…
– Правильно, сын, правильно… – сказала Елена и нежно пленительно улыбнулась сыну, как в далекой молодости, когда она дарила улыбку его отцу, государю Василию.
И сердце Ивана радостно забилось, ибо он, счастливый только от того, что ему улыбнулась любимая матушка, самое нежное существо для него на белом свете, вдруг осознал, насколько улыбка красит матушкино лицо, изменяет, оживляет его необыкновенно, прибавляет жизни, любви и нежности – с ума сойти…
В последнее время по Москве стали ходить слухи о серьезной болезни великой княгини Елены и о боярских заговорах против нее, вроде как Шуйские, Захарьины, Морозовы недовольны ей, и разбитая партия сторонников Бельских снова подымает голову против конюшего Овчины и правительницы. Только многие воеводы московские через ближних боярынь великой княгини передавали Елене Глинской добрые слова поддержки, а то не раз намекали ей: «Скажи, мол, нам, матушка-государыня, всего лишь одно словечко своим верноподданным, и все мы за тебя, как один человек, встанем и отстоим твое законное наследие с сыном-государем. Престол государыни с государем от боярских поползновений защитим – прикажи только!»
Но великая княгиня без панибратской улыбки, но и без жалостливых слез, как бы в шутку, прикладывала палец к губам, показывая глазами на все слышащие стены дворца, шептала своим доброжелателям:
– Тише, тише, воеводы… Если Господу Богу угодно, его подсказка или совет, как сохранить для юного государя престол, придет вовремя, не задержится… А теперь еще рано предпринимать какие действия в защиту престола… Нет у меня никаких прав подвергать вас опасностям после своих подозрений и опасений… Всему свое время… В любом случае мне дороги ваша поддержка и участие…
Но были и такие, кто пытался поссорить, оторвать ее от конюшего… С теми Елена была нарочито холодна, специально напускала на себя гордый неприступный вид, как бы надевая на себя невидимую броню, от коей отскакивают суетные слова и предложения, не доходя до нутра души, не задевая сердца… Кто-то уходил от великой княгини, задетый и оскорбленный ее нарочитой холодностью, а кто-то после предупреждений терпеливо ждал, затаивая в себе убеждение, что рано или поздно государыня вникнет в смысл слов их предупреждения насчет фаворита-конюшего, мол, без него легче будет охранять престол от гуляющей боярской крамолы и измены…
Чего же Елена медлила?.. Были же у нее какие-то темные слухи и сведения о созревающих заговорах против нее и конюшего… Только она как-то незаметно сдала в последнее время, чтобы сразу хвататься за идею заточения боярских заговорщиков, снова на какие-то знатные фамилии – тем более без полновесных доказательств измены – наводить опалу… Наверное, это была ее слабость, вопиющее бессилие, как следствие развивающейся болезни и недомогания, но ей так не хотелось снова влезать в дрязги и интриги, разбирательства…
Когда-то по ранней молодости ей легко было отводить угрозы престолу, намечающиеся удары из-за угла, только теперь, возможно, вследствие нездоровья и потери веселого легкомыслия, свойственного безмятежной юности и молодости, она все чаще и чаще предавалась своим думам наедине самой собой. Елена, действительно, предвидела какие-то новые большие страшные перемены, но ей не хватало решительности противостоять им в самом зародыше этих перемен. Она уже сжилась со своей незавидной долей нездоровья, обрушившейся на нее после вытравливания плода и совсем недавно, когда внутри ее вялым огнем изматывала чья-то ядовитая потрава. Она часто ездила в ближние монастыри, истово молилась больше за сына, нежели за себя. Ей почему-то казалось, что святые отцы все, что можно отмолили у Господа раньше, когда выпросили у него последнюю его милость – подарить им с государем Василием сына-государя… А прочие молитвы о поправке ее здоровья уже не доходят до Господа…
