«Ну и пусть лелеют в своих душах мечты о заговорах, приближении к престолу… Те же опальные Бельские… Боярские партии Шуйских, Захарьиных, Морозовых… Пусть добиваются своих целей интригами и крамолами… Только никто не бросит упрека юному государю, что его именем государством плохо управляет его мать, великая княгиня Елена, что Третий Рим рушится на глазах и хиреет не по дням, а по часам… Это сама великая княгиня с некоторых по хиреет и рушится, а Третий Рим стоит прочно… И враги его на западе и юге с востоком присмирели, и внутренних ересей, подтачивающих его фундамент, в нем больше не заводится… А боярские тщеславные устремления? Ну, что ж, в интригах против правительницы и конюшего, глядишь, трудами недремлющего последнего обломают себе зубы… Трепыхнутся – да увидят, что обманулись в своих планах свергнуть правительницу, и утихомирятся… А в смирении и замирении захотят покоя и благодати Божьей в Третьем Риме без лишних престольных потрясений и суеты сует… Нечего им спешить, как людей смешить, престол раскачивать… Вот, поправимся немного погодя…»
Всю неделю Елена Глинская никуда не выезжала, ссылаясь на нездоровье и непогоду; в сущности, она просто не хотела никому на глаза показываться. Завтра великая княгиня с сыном должны были во дворце принять митрополита, об этом были и думы Елены. А сегодня, оставшись одна, она долго сидела в задумчивости, закутавшись в теплый пуховой платок – ее немного знобило. Когда она неожиданно очнулась, то увидела перед собой конюшего Ивана.
– Ну, рассказывай, что случилось… По виду твоему вижу что-то важное… – сказала Елена и укоризненно покачала головой. – Опять выпил…
Боярин поглядел на Елену жалеющими глазами так, что она невольно отбросила все свои печальные думы от этого взгляда, и тихо спросил:
– Опять нездоровится…
– Немного… Не в этом дело… Расскажи, что там у тебя случилось…
– Расскажу, расскажу, только позволь мне сесть рядом с тобой… Устал я нынче – все на ногах и на ногах…
– Садись, милый… – проворковала нежным голосом Елена. – Кто же тебе мешает – садись рядом…
– Вот теперь другое дело… – бодро отозвался конюший. – В ногах, матушка, правды нет…
С этими словами Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский опустился в мягкое удобное кресло.
– Страшные дела делаются в казанской стороне… Вроде воевать надо – но как-то неспокойно на сердце… Много времени займет поход… Только сердце подсказывает нельзя мне покидать во главе московского войска столицу, великую княгиню с сыном-государем…
– Успеется… Еще навоюешься, Иван. Сейчас не время… С силами надо собраться, как бы крымчаки в спину не ударили…
– Вот и я о том думаю… Все у них готово, по слухам, даже турки готовы выступить… Нерядовой набег крымчаков замышляется, уж больно долго к нему готовятся Сапа-Гирей с Сафа-Гиреем… Недаром такое дерзкое письмо, оскорбительное по сути, хан написал в Москву… С угрозами, двусмысленными намеками… Возможно, скоро хан крымский поведет все имеющиеся в его распоряжении татарские силы, оставив в Тавриде лишь старых да малых… А к хану могут присоединиться турецкие войска с их мощными пушками и пищалями… А там на подмогу крымчакам выступят и мятежные ногаи, азовцы, астраханцы… Так ведь всю степь от Днестра до Дону на Москву поднять могут… Казанцы тоже поднимутся… И цели свои вероломные татары с турками могут в два счета изменить: не только пограбить Русь и в полон многих русских пленников взять, а перебить, уничтожить православное христианство…
Елена грустно и внимательно слушала конюшего, первого боярина-воеводу Руси, своего старого возлюбленного, которого она потихоньку, незаметно отдаляла от себя. А он возбужденно передавал ей свои мысли, все, о чем слышал, о чем думал и говорил в этот день в своей Думе с московскими боярами. В последнее время – так уж получалось – конюший приносил правительнице невеселые, тревожные новости. Только из его рассказов – без всякой утайки и недоговоренности – Елена Глинская могла составить верное понятие о положении дел в государстве, о внутренних сложностях и внешних угрозах. Она давно уверовала в необходимость подобных рассказов своего конюшего, потому что от многих ее наушников князь Иван передавал все вести и проблемы точно и подробно, и в то же время не нагромождал суть дела излишними своими советами, уговорами и легковесными замечаниями. Все, что он говорил и советовал, было дозировано, выверено, выстрадано его душой и сердцем.
«Все же он блестящий глава Боярской Думы, – с уважением подумала Елена о своем собеседнике, – такого главы правительства не знал, боюсь даже покойный супруг-государь…»
