Она задавала вопросы, получала исчерпывающие ответы… Долго так тихо и сосредоточенно беседовали они, зная, что никто ни в праве нарушить их разговоры. Так было заведено с самого первого дня, когда правительница Елена в обход многих и многих знатных боярских имен и фамилий назначила конюшим своего фаворита… Сколько с тех пор было переговорено, обдумано, выстрадано… Столько решений государственного управления принято государыней, правящей твердой рукой Третьим Римом именем сына-государя…
– Ты выглядишь уже получше, чем… – сказал конюший и оборвался на полуслове, смутился от того, что хотел произнести заведомую ложь…
Елена устало махнула рукой.
– Не надо комплиментов сомнительного свойства… – посмотрела пристально на конюшего и сказала. – Знаешь, что… Если хочешь меня хоть чем-то немного утешить, милый, спой мне, как ты раньше пел для меня… На душе легче становилось… Потихоньку, нежнее спой, как-то громко и весело нынче петь не годится… Для души спой – мне это нужно…
Конюший удивился – петь сейчас? Хотел было решительно отказаться. Но потом отчаянно махнул рукой. Не стал слишком долго раздумывать, удобно или неудобно петь главе правительства… Он ведь и раньше пел не правительнице Елене, а своей нежной красивой возлюбленной…
Иван запел старинную грустную русскую песню. Самую свою любимую, которую давно не пел. И с первых же слов забыл все свои хлопоты дневные, про все окружающие заботы – прикипел душой к незатейливой песенной гармонии. Елена, оперлась головою на руки и, не отрываясь, смотрела на Ивана, жадно слушая и грустя невесть о чем – о стремительно ускользающем времени их любви, что ли? И взгрустнула великая княгиня… И снова слезы накатились на глаза…
– Снова плакать хочется почему-то… – выдохнула и оттерла слезинки на бледных щеках.
Ивану было неудобно и за грусть песни, и за слезы на глазах любимой.
– Ты же просила грустную песню… – Он совсем потерял голову, вздумав нелепо извиняться. – Вот я на свою голову выбрал самую любимую, самую грустную песенку…
– Спой еще что-нибудь… Берет за душу слово русское… Если б ты только знал, как берет…
– Знаю…
– Слова песен на других иноземных языках не всегда до души доходят… Где-то на подступах к ней застревают… А здесь…
– Хорошо… Конечно, спою… Иных песен на иноземных языках не выучил… Теперь уж не выучиться… А наши русские, действительно, душевные песни… Точно, княгинюшка, горлица моя?
– Точно, князь светлый… Спой еще…
– Конечно, спою…
Она все так же жадно слушала его, оперевшись головой на руки, закрыв глаза, полностью отдаваясь мелодии и словам незатейливым… Снова слезы затемнили светлые глаза ее и покатились по бледным щекам…
«Как быстро летит время, сколько кануло, сколько минуло…» – думала Елена, вглядываясь сквозь слезы на поющего возлюбленного. Она все же любила его искренно и нежно; и вот в слезах, как в тумане этот милый образ бледнеет и расплывается – и его уже не соберешь воедино… Все исчезает все исчезло… Прощай, возлюбленный…»
Она уснула в слезах. И боярин не стал ее теребить, будить – оставил ее одну в глубокой ночи и бесшумно удалился… «Сон и любовь лечат… Авось, вылечат…» – подумал напоследок Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Он думал о своей любви к великой княгини и матери сына-государя Ивана.
На следующий день великая княгиня вставала рано, распорядилась насчет званого обеда. После очистительных слез и освежающего сна она чувствовала себя намного лучше, чем прежде…
Приехавший в Кремль митрополит по-прежнему был обкурен серой для придания страдальческой бледности полному лицу. Благословляя старую мамку государя Ивана Аграфену Челяднину, придворных бояр и дьяков, боярынь из близкого круга правительницы, Даниил сурово и надменно совал им в губы пухлую, ухоженную поросшую рыжим волосом руку, так не похожую на схимничью длань в узловатых костяшках. Когда к его жирным пальцам приложилась горячими губами боярыня Елена Бельская-Челяднина, он вздрогнул и невольно побледнел и отдернул свою руку, словно его укусила ядовитыми зубами змея подколодная. Вытерев со лба испарину, оглядев паству безумным дурным глазом, словно удостоверившись, что жив еще после ядовитого укуса кремлевской невзрачной боярыни, подумал в сполохах помутившегося сознания: «все они змеи ядовитые такие незаметные, пока не укусят ядовитыми зубками». Наконец, пошатываясь, с полузакрытыми глазами, непроизвольно натянув, нахлобучив на себя клобук, закрыв пол-лица, содрогнувшийся от иудина поцелуя в руку боярыни Елены, митрополит Даниил грузно сел на стул с высокой спинкой.
Воцарилось глубокое молчание. Все обратили внимание, что великая княгиня Елена с сыном не подошли к митрополичьей руке, под благословенье Даниила… Стояли невдалеке, опустив голову, храня какой-то никому не ведомый чин и обычай, и об их гордое, достойное спокойствие разбивались возникавшие время от времени людские волны прибоя – шепотка, случайных звуков, шарканья ног…
