Впрочем до того, как сел митрополит, стройный легкий юный государь подошел к трону и воссел на него, не облокачиваясь, с прямой спиной, погрузившись в звенящую в ушах дремоту огромной палаты… Потом незаметно для многих, словно бесплотная тень, водрузилась на свой трон и великая княгиня Елена…
Долго благолепно молчали в палате, потупив глаза и покорно сложив руки. То был покой раздумий предмолитвенных, ничем не возмущаемый, никем не отнимаемый – поскольку его возмутить и отнять у русского православного человека невозможно… В полумраке палаты сильно пахло ладаном и воском. Словно запах напоминал душе православной, которую невозможно искусить мирской суетой и мировыми новшествами с потрясениями, о неведомой для постороннего глаза, глубоко запрятанной для чужаков истинной вере. А чего суетиться в миру и хлопотать о бренном теле, когда есть душа, которой запах ладана и воска близок и понятен – надо только верить, и уже от одного этого состояния души быть безмерно спокойными и счастливыми…
Елена давно не видела митрополита в своем нездоровье, знала с чужих слов, какое тревожное время настало и для него в боярском ропоте на своего духовного вождя – с поводом и без повода. Митрополит в ответ посылал во дворец свои нравоучительные богословские труды и петиционные обращения к власти по поводу бедствий и свирепствующих беззаконий, творящихся повсеместно. Елена все это читала, отдавала бумаги митрополита конюшему.
Откуда ей было знать, что конюший хитроумно втянул митрополита в переписку с его дьяком-дипломатом Федором Карповым, умницей, эрудитом и полиглотом, великолепно знающим латынь, греческий, татарский и прочие языки, тонко разбирающимся в античной философии и литературе, древних богословских трудах. Дипломат переписывался с псковским ученым монахом Филофеем, подвигнувшем государя Василия на строительство Третьего Рима, с опальным философом Максимом Греком. С молчаливого согласия Елены Глинской и наущения конюшего Овчины дипломат Карпов о своих философских взглядах и религиозных предпочтениях сообщал не кому иному, как непосредственно митрополиту Даниилу. Пропахший серой митрополит не сразу смекнул, почему к нему обращается дипломат Федор с посланиями, в которых затрагиваются острейшие философские, правовые и нравственные вопросы русского православного государства. Потом только митрополит смекнул, ведь с ним, предстоятелем русской церкви не дипломат Федор, а глава правительства с правительницей советуются насчет закона и беззакония, правды с милостью и без милости, благе и зле на русских просторах…
После обеда во дворце митрополит Даниил готов был предаться доверительным беседам с правительницей, конюшим и автором посланий к нему Федором Ивановичем Карповым, но неожиданно для него он оказался с глазу на глаз с великой княгиней Еленой и юным государем Иваном.
Даже Иван с удивлением обнаружил, что глаза митрополита пылали от внутреннего страха, тряслось румяное потное лицо, с которого слетел за время службы и званого обеда слой накуренной серы. Тряслась борода, и тряслись жирные мокрые лиловые руки. Он словно ожидал чего-то страшного и непоправимого…
Он напрягся всей жирной спиной, словно ожидая удара наотмашь словом правды, к которому заранее приготовился внутренне – сразу же после подхода утром «под благословение» к его руке боярыни Елены Бельской с выпученными, как у рака, злыми-презлыми глазами… Только удара наотмашь не было ни утром, ни в обед, ни даже сейчас, когда они остались втроем наедине… Митрополит, мать и сын…
Разговорились не сразу среди свитков государственных грамот и книг в особой государевой палате, где судьбы Третьего Рима определяются надолго…
– …Ужасаюсь лику смерти, что мне во снах в последнее время ядовитую, смрадную бездну разверзает пред очами… – спокойно сказала Елена, глядя в упор в глаза митрополита. – …Словно кто-то темный и злой, издеваясь над моей душой, шепчет в смрадной тьме: «Читай свои грехи, вспомни грехи свои и близких своих!..» А я в ответ шепчу: «А у меня самый близкий человек – мой сын, кроткий и безгрешный Иван-государь… Любовь его к матери все сотворенные грехи покроет…» И тьма смертельная, разверзнутая пред очами, рассеивается, и свет любви брызжет в душу… Я просыпаюсь и думаю только об одном: любовь сильнее смерти, пусть смерть и всесильна…
Даниил трясущейся рукой снова вытирает холодный пот со лба и ждет удара наотмашь… Но удара нет, великая княгиня не смотрит на него, а нежно улыбается жалкой смиренной улыбкой сыну…
– Матушка, почему тебе такие страшные сны снятся в последнее время?.. Я бы такого страха не выдержал… Вообще, от сна бы отказался…
Даниил, наконец, совладал с собой – тряска рук и лица прекратились само собой. Тяжко вздохнув, он сказал, обратившись глазами к Ивану:
– Нельзя, государь, сна лишать себя… Покоя душе не будет без сна здорового и крепкого…
Елена, словно не заметив слов Даниила, продолжила свою прерванную мысль о любви материнской, сыновей, просто любви, что сильнее смерти, применительно к православной церкви.
