– А вот какое… – Елена собралась духом и вымолвила. – Пусть князь Бельский поклянется владыке на кресте, что не причинит ни коим образом вреда моему сыну-государю Ивану… Чтобы волос с его головы не упал от враждебных действий партии Бельских… Пусть слово княжеское даст, что, как зеницу ока, будет охранять государя Ивана Васильевича на престоле… Пусть свою клятву крестоцелованием закрепит…
– Хорошо… – выдохнул, не раздумывая, князь Бельский. – Слово клятвенное князя дам и крест поцелую.
– Этого мало… – сказала с угрозой в голосе Елена Глинская. – Пусть владыка Даниил при мне пригрозит беглому боярину проклятием Божьим, если он нарушит свою клятву и покусится на здоровье и жизнь сына моего, государя Ивана, восседающего на престоле… Тогда будет дальше разговор…
Даниил неторопливо с достоинством высочайшим плавно склонил голову, выражая тем самым согласие со словами великой княгини.
– Не быть прельщению лукавому… Приму слово клятвенное, чтобы порушить ковы смуты в душе и сердце мятежном, чтобы устрашиться проклятия праведного владыки православного…
После душераздирающей процедуры клятвенного княжеского слова боярина и крестоцелования митрополит Даниил оставил Елену Глинскую и Семена Бельского вдвоем, с глазу на глаз…
– Особа венценосцев неприкосновенна для настоящих русских князей… Царь-Государь – помазанник Божий!
Таковы были первые слова князя Семена Федоровича Бельского, когда они остались одни. Елена Глинская не торопилась похвалить мятежного боярина за данное им клятвенное слово княжеское, даже взора на него не бросила. Только пуще прежнего подобралась, сосредоточилась.
Наконец, после продолжительного многозначительного молчания с какой-то горькой мучительной усмешкой бросила:
– Только есть на белом свете неправедное отвержение устава великокняжеской власти… – посмотрела в упор на Бельского прямо и спокойно. – И ты, князь Семен, один из ниспровергателей этого устава…
– Что поделаешь… – так же горько выдохнул боярин. – когда-то подбил меня на участие в заговоре против тебя, великая княгиня, и конюшего Овчины твой коварный дядя Михаил Васильевич Глинский… Честно признаюсь, были у меня превеликие сомнения идти с ним, выступать против его племянницы-правительницы… Обрати внимание, великая княгиня, даже тогда с твоим дядюшкой выступил я не против твоего четырехлетнего сына-государя, меньше чем через год после смерти твоего супруга Василия Ивановича… Объединились мы против твоего фаворита-конюшего… Хотя знал я, что не отступишься от него, да рвался к тебе сказать, что не супротив тебя с сыном иду… Вспомни, что ты мне тогда ответила, велела передать через моих людей, что к тебе с моим предложением мирных переговоров обратились…
– Вспомню, вспомню, князь Семен… Не коротка память у матери юного государя… Велела передать, что встречаю для мирных переговоров гостей званых да прошеных, а незваным да непрошенным гостям от меня чести не будет…
– А еще ты велела передать мне идти договариваться к конюшему Ивану Овчине… Помнишь?.. Рассказал я об этом Михаилу Глинскому… А тот говорит с ухмылкой: «Пойдешь к конюшему, из его рук не выдернешься, не возвратишься от него… Лучше я пойду к нему…». Только хитрый князь Михаил нарочно затянул свой визит к конюшему для переговоров… Мне кажется хитрил он, хотел выставить нас с окольничим Иваном Ляцким как главных заговорщиков… А там, в зависимости от обстоятельств, примкнуть либо к нам, либо… Если бы ты, великая княгиня, приняла меня, все было бы по-другому… Все, все, все… Но в смятении, узнав, что против нас именем государя конюший с правительницей войска собирают, а твой дядя Михаил затаился, решили мы с Иваном Ляцким с советниками ближними и своими сторонниками бежать из Серпухова со службы… Потом уже узнали, что, воспользовавшись нашим побегом, конюший и дядю твоего арестовал, и князя Ивана Михайловича Воротынского с детьми арестовал и сослал на Белое Озеро в темницу…
– Было такое… – не подымая глаз с пола, промолвила Елена Глинская. – …С моего ведома…
