– Я возлагала на нее большие надежды, – пробормотала она себе под нос, затем повернулась ко мне. – Я присваиваю тебе титул верховного коменданта, Максантариус Фарлион. Носи его с честью.
Никаких торжеств по поводу официального присвоения Максу титула Совет устраивать не стал. Все понимали, насколько мрачное это событие. Поздравления и добрые пожелания произносили шепотом, как соболезнования на похоронах.
Я крепко обняла Макса и долго не отпускала, а он не протестовал.
Ия настоял, чтобы Макс обратился к толпе у дворца.
– Людям нужно услышать тебя, – сказал он. – Им нужен лидер.
Я думала, что Макс будет возражать. Но он выпрямился, посмотрел с балкона на собравшихся внизу и тихо произнес: «Хорошо», словно говорил сам с собой. Ия открыл стеклянные двери на балкон. Макс подошел к ним, но в проеме остановился и бросил на меня неуверенный взгляд:
– Стоит ли мне смущаться из-за… – он неопределенным жестом указал на себя, – своего вида.
– Нет, – уверенно ответила я. – Даже не вздумай. Ты выглядишь так потому, что был с ними, помогал пострадавшим.
– Не в одиночку. – Он коснулся костяшками пальцев моей щеки. – Пошли вместе.
Я покачала головой, но он настаивал:
– Ты моя соратница. Меня не волнуют традиции.
Хотелось отказаться – чужая для меня страна, и вообще это не мое место, – но как я могла, если он так на меня смотрел?
Мы появились на балконе, держась за руки, и, когда мы проходили через двери, я украдкой бросила на Макса быстрый взгляд.
Взъерошенный, грязный, потный, окровавленный. Я чувствовала, как дрожит его рука, вцепившаяся в мою, словно рука утопающего в спасительный плот. Но солнце освещало его профиль с высоко поднятым подбородком, а глаза смотрели вперед ясным и уверенным взглядом. Он был прекрасен и совершенно не походил на нетрезвого мужчину, с которым я давным-давно встретилась в саду. И однако…
Макс взглянул на меня, и его губы дернулись в нервной улыбке. Начиная с левого уголка. И однако, он оставался прежним – все лучшее в нем.
Макс подошел к перилам, и в толпе внизу повисла тишина. Он так и не отпустил мою руку, и мы стояли бок о бок, как равные, перед морем чужих мне людей – перед Арой. Эта страна спасла меня, а затем прокляла. Использовала меня и освободила. Когда я впервые попала сюда, мне казалось, что все здесь отличается от моей родины. Но сейчас собравшиеся внизу смотрели на Макса так, как мои люди смотрели на меня.
Возможно, есть черты, которые роднят всех людей, где бы они ни жили.
– Я не знаю, что сказать, – пробормотал Макс себе под нос.
«Ничего особенного, – могла ответить я. – Слова должны быть решительными и вызывать эмоциональный отклик, скромными и в то же время полными гордости, возвышенными и в то же время честными, обнадеживающими, но без отрыва от реальности, – и все это без репетиций. Ничего сложного!»
Вместо этого я произнесла:
– Просто говори правду. Что бы ты сказал солдатам под твоей командой, нуждайся они в поддержке?
Макс сглотнул. Я отпустила его руку, и он шагнул вперед.
– Я не очень-то красноречив, – произнес он.
Кто бы сомневался, что он начнет именно так.
– И может быть, прямо сейчас это неплохо. В конце концов, у всех нас есть дела поважнее разговоров. Я уверен, что вы уже все хорошо понимаете, с чем нам придется столкнуться в ближайшие дни – с натиском врагов, которые даже не являются людьми. Я мог бы вас ободрить, пообещать победу. Но я не люблю давать обещаний, если есть хоть малейшие сомнения, что я смогу их сдержать. Единственное, что я могу сейчас с чистой совестью пообещать, – это то, что я никогда не буду вам лгать.
Я знаю, насколько ненасытна трагедия. Она поглощает все. Она поглощает надежду; она поглощает веру. И в отсутствие надежды начинает казаться, что лучше всего будет не делать ничего. Что это единственный возможный выход. Единственный путь вперед. Но однажды я встретил человека, который сказал мне, что ничего не делать – особая привилегия. Многим людям никогда не выпадает такой выбор.
Его взгляд метнулся ко мне, всего на мгновение.
– Тот человек был прав. Мне больно говорить об этом, но мы потеряли возможность ничего не делать. Мы столкнулись с силой, которая может разрушить все, к чему мы привыкли.
За свою жизнь мне довелось поучаствовать во многих войнах, и, возможно, предполагалось, что я расскажу вам о славных подвигах. Возможно, от меня ожидали речей о священном долге или патриотизме. Но правда в том, что я ненавижу войну. Никто и ничто не разубедит меня в том, что мир станет намного лучше без кровопролития. И вот почему… – Он набрал полную грудь воздуха и выдохнул. – Вот почему мне тяжело просить вас сражаться вместе со мной. Не для того, чтобы разрушать, а для того, чтобы защитить то, что мы любим. Я прошу вас бороться за будущее. За тех, кого мы потеряли вчера, и за тех, кого потеряем завтра. За тех, кого мы потеряли во всех прошлых войнах. За тех, кто заслуживал большего.
Его голос звучал громче, интонации обрели твердость. Он сам верил в то, что говорил, в каждое слово. И уже от этого его речь становилась прекраснее и поэтичнее любых стихов.
