– Человеческая кровь твоего отца сильно сократила продолжительность его жизни. Когда я вернулась к нему, ему оставалось всего несколько коротких десятилетий. И все же те быстротечные годы стали для него не менее ценными. – По ее щеке скатилась слеза. – Не стоит бояться смерти, дочь моя. Все мы стоим одной ногой в другом мире. В непостоянстве есть своя красота. И только подумай, какой грустной была бы наша жизнь, если бы мы никогда не любили то, что можем потерять.
Перед глазами все расплывалось, в груди болело. Мать нежно взяла меня за запястье и оголила гладкую загорелую кожу на предплечье. Когда-то ее покрывали истории той жизни, которую я сейчас с трудом могла припомнить.
– Эф, тебе выпал шанс создать другую историю. Пусть она будет о сотворении жизни, а не о разрушении. Я желаю тебе лучшей судьбы, чем сгореть заживо в собственном гневе.
«Ты найдешь, что еще спалить дотла, – прошептал голос Нуры. – Ведь больше ты ничего не умеешь».
– Убирайся. – Я отдернула руку. – Убирайся вон!
Моя магия заметалась между стенами, заставляя их дрожать. По камням повсюду расползались лозы, подбираясь к ногам матери.
И вот оно. Страх. Меня боится собственная мать. Хорошо.
Она направилась к двери, но на полпути обернулась:
– Эф, я люблю тебя. Пусть несовершенно, но всей душой.
Веками я мечтала только об одном: услышать, что меня кто-то любит, и знать, что эти слова – правда. А сейчас я не понимала, что делать, ведь где-то глубоко, с большой неохотой, возникло осознание: слова матери – правда.
Отвернувшись к стене, я слушала, как удаляются ее шаги.
Как она посмела указывать мне? Как посмела снова разорвать меня на части, вскрыть едва зарубцевавшиеся раны на сердце? Как посмела говорить о Кадуане в таком тоне, словно о злобной силе, которую необходимо сдерживать?
Ярость прорвалась сквозь пелену отчаяния, прижимавшую меня к кровати последние несколько недель. Я предавалась ей часами. И наконец я встала.
Эла-Дар больше не горел; раны, которые я видела, убегая, затянулись и стали шрамами. В воздухе пахло слезами и смертью. Горе дымкой висело над городом, сгущаясь с каждым вздохом. И с этим горем смешивался гнев.
Мало кто обратил на меня внимание, когда я вернулась в замок, миновала коридоры и поднялась на верхний этаж. Кадуана я нашла в его покоях: он стоял на балконе, оглядывая город внизу. В спальне царил беспорядок, в глаза бросались разбросанные бумаги, карты, окровавленная одежда, книги и записи, залитые чернилами из опрокинутых флаконов. Кровать выглядела нетронутой.
Кадуан не пошевелился, когда я приблизилась, даже не обернулся.
– Мы выступаем завтра утром. Десять тысяч солдат. Все до единого. Каждый воин, каждый повелитель магии, каждая тень. Ты велела мне перестать быть трусом, и я прислушался.
Он говорил совершенно спокойно – с таким спокойствием балансируют на лезвии рассудка в предвкушении падения.
– Посмотри, – сказал он, все еще глядя в окно.
И я посмотрела.
Когда я шла по улицам Эла-Дара, ярость проникала в мои легкие, как туман. Но отсюда, с высоты, я видела ее вживую, видела ее воплощение в гудящей энергии, которая пронизывала каждый закоулок в городе. Все пребывало в движении. Солнце крохотными звездами поблескивало на металле клинков. Город стоял на пороге перемен, и стремление к ним нарастало, подобно бурлящей волне.
– Это ради тебя, – продолжал Кадуан с тем же потусторонним спокойствием.
И однако, он по-прежнему не смотрел на меня.
– Я делаю это ради тебя. Я никогда не говорил этого вслух, но недавно поймал себя на мысли, что жалею о молчании. Когда думал, что ты уже не вернешься.
«Почему ты не боролась за меня?» – спрашивала я мать.
Я разглядывала обращенный к городу профиль Кадуана, сильный и четко очерченный, затем нежным прикосновением повернула его лицо к себе.
Кадуан выглядел совсем иначе, чем до моего ухода. Каждая черточка пропиталась неизгладимой мрачностью. Теперь я разглядела крохотные черные прожилки вокруг глаз, видимые только благодаря фарфоровой бледности кожи; настолько призрачные, что можно было принять их за тени.
И все же он оставался прекрасным. Мой взгляд ласкал каждую черточку его лица, двигаясь от нахмуренного лба к носу, следуя за изгибом губ.
И то, как он смотрел на меня…
– Позволь прикоснуться к тебе, – едва слышно прошептал Кадуан.
В его голосе звучала мольба.
Я кивнула, и он потянулся к моей ладони, которая все еще обхватывала его щеку, и накрыл ее своей. Большой палец гладил мою кожу так нежно, что по руке побежали мурашки: он очертил сначала одну тонкую косточку, потом другую, потом следующую…
Прикосновения были такими бережными, словно он боялся сломать меня. И вдруг дыхание перехватило: Кадуан заключил меня в отчаянные объятия, словно оборвалась какая-то сдерживавшая его нить. Словно он не смог остановиться, хотя по-прежнему не верил, что я настоящая.
Я с радостью обняла его в ответ. Даже не подозревала, что можно скучать по кому-нибудь так неистово.
