– Нет. Когда-то, когда я была ребенком и ждала, что мать защитит меня, – вот тогда я нуждалась в тебе. – Горе и гнев мешались во мне кровавой краской. – Оршейд нуждалась в тебе. Она вступилась за меня и погибла за это. А ты ничего не сделала.
Лицо матери исказилось от боли.
– Я не жду твоего прощения. Реднахт десятилетиями дурманил мой разум, и тот был ослаблен. Он забрал у меня больше, чем я когда-либо хотела дать. Но единственное, о чем я жалею, так это о том, что позволила ему дотянуться и до моих дочерей.
– И тем не менее ты все еще здесь, хотя Оршейд мертва. Хотя я мертва.
Мать, казалось, вот-вот опять расплачется. Она снова потянулась ко мне, и снова я отстранилась.
– Пойдем со мной домой, – попросила она. – Хотя бы поговорим в более теплом и безопасном месте, чем это.
– Я никуда не собираюсь с тобой идти, – отрезала я. – И нам не о чем говорить.
Я отвернулась к стене.
Уходи. Исчезни. Без тебя намного легче.
Но мать не пошевелилась.
– Меня очень пугает то, что я сейчас наблюдаю, радость моя, – тихо произнесла она. – Сколько времени прошло с тех пор, как ты покинула то место?
Я промолчала: не хотела отвечать, да и не знала ответа.
– Эф, Кадуан собирается сделать необратимый шаг.
Мне не понравилось, что кто-то говорит о Кадуане в таком неодобрительном ключе, и я резко обернулась.
– Он собирается уничтожить всех людей, как и обещал. Отлично. Они этого заслуживают.
– Это ошибка.
У меня в распоряжении была только насмешка, и я обратила ее на мать как оружие:
– Ты сейчас рассуждаешь как тот, кто ничего обо мне не знает. Ты понятия не имеешь, что они со мной сделали. Пятьсот лет я терпела пытки.
– Тогда расскажи мне, – взмолилась она. – Расскажи мне, радость моя, что с тобой сделали люди. Позволь помочь тебе нести этот груз.
Я впилась ногтями в ладони так сильно, что пошла кровь. Я не могла. Не могла ничего ей рассказать. Одна только мысль о том, чтобы сгустить эту боль в слова… я не вынесу. Если дать им вырваться наружу, кто знает, какие другие слова они повлекут за собой и смогу ли я их удержать.
Меня пытали – да. Белая, белая, белая комната. Но дело заключалось и в том, кем я стала. Что творила, когда превратилась в Решайе. Перед глазами в очередной раз возник непрошеный образ мраморного пола и пятерых мертвых детей на нем, и я привычно отогнала его.
– Люди и фейри способны мирно уживаться вместе, – мягко сказала мать. – И ты – живое доказательство этому. Ты же помнишь?
Я помнила темноволосого мужчину, с которым так давно встретилась под лунным светом в Нирае.
– Эф, я вернулась к нему. К твоему отцу – твоему настоящему отцу. Он был наполовину человеком. Когда войны утихли, мы стали жить вместе. Я, он и его брат Эзра, который тоже потерял все. – У нее на глаза навернулись слезы. – Он так сильно любил тебя. Даже несмотря на то, что ему так и не выдалась возможность узнать тебя по-настоящему.
Я помнила, как узнала правду, которую не хотела слышать. И также помнила, как другой отец, с которым я росла, пытался убить меня за это.
– У меня новое тело, – ответила я. – Так что теперь мое происхождение не имеет значения.
– Оно все равно часть тебя, независимо от того, из чего создана твоя плоть. Нельзя убежать от своего прошлого, как и нельзя убежать от своей крови. Ты не сможешь убить в себе это, независимо от того, сколько сердец перестанет биться.
– Кадуан сражается за меня! – прорычала я. – Сражается за всех нас. Как в свое время следовало сражаться тебе.
– Это ничего не изменит, по крайней мере к лучшему, радость моя. Кадуан может разрушить весь мир до основания, но он ничего не исправит. В моменты просветления я тоже мечтала о мести. Но разве смерть гнусного мужа принесла мне хоть какое-то облегчение, если я видела, как рядом умирает моя дочь? Это был худший день в моей жизни. А если Кадуан добьется своего… это будет худший день во многих и многих жизнях.
«И почему эти многие жизни должны значить больше, чем моя? Или жизнь Меджки? Чем жизни всех фейри, которых замучили, похитили и убили люди и, несомненно, продолжат убивать и дальше?» – подумала я.
Но потом, на задворках моего сознания, всплыла мысль об Ишке: его крови, брызнувшей в лицо, его безжизненном теле, падающем с балкона. Я вспомнила, что чувствовала в последующие мгновения.
Пустоту.
Я сразу же отогнала эту мысль:
– Убирайся. Ты пришла сюда, чтобы манипулировать мной и использовать меня. У меня не осталось к тебе никаких чувств.
«Неправда, – прошептал голос внутри. – Ты не можешь мне лгать».
Горе матери ранило меня глубже, чем хотелось признавать. Она встала с кровати и отступила назад:
– Меджка рассказал мне о… состоянии Кадуана. Может, не все, но достаточно, чтобы можно было догадаться, о чем он умолчал.
Каждый мускул в моем теле напрягся, словно готовясь отгородить сознание от того, что предстоит услышать. Безуспешно. Эти слова причиняли все ту же острую боль.
