Оставалось так мало времени, и столько всего еще предстояло сделать. Казалось, мы могли готовиться к грядущему противостоянию целую вечность, и ее все равно бы не хватило. В конце концов после очередного долгого и бесплодного совещания по стратегии Ия отложил ручку.
– Думаю, мы уже мало что можем сделать, – сказал он.
Я не понимала, как он вообще может такое говорить. Всегда можно найти, что еще сделать. Ия, видимо, заметил мой протест и добавил, прежде чем я успела открыть рот:
– Отдохни немного. Мы никому не принесем пользы, если сами станем ходячими трупами.
Каждая клеточка во мне протестовала против такого совета, но я не могла не признать, что он прав.
Мы с Максом отправились в покои, которые нам отвели во дворце. Эти комнаты для гостей мы превратили во временный штаб: и рабочий кабинет, и стратегический центр, и военная база. Когда мы только заселились, здесь царили чистота и элегантность. Теперь же комнаты выглядели так, словно по ним прошелся смерч из чернил и пергамента.
Макс вяло попытался убрать с кровати кипу бумаг, попытка почти провалилась, но все равно рухнул на покрывало, как марионетка с оборванными нитями, и приглашающе протянул руку, не в силах говорить. Я послушно подошла к кровати, но не стала ложиться рядом. Макс выглядел таким усталым, что я начала сомневаться, подходящее ли сейчас время для разговора. Но с другой стороны, если я упущу возможность сейчас, потом ее может уже не представиться.
– Я хочу подарить тебе кое-что, – сказала я.
Он открыл один глаз:
– Я глубоко поражен, что у тебя еще осталось настроение дарить подарки.
Я подошла к своей сумке – единственной вещи, спасенной из-под обломков Башен, – и порылась в ней. Большую часть моего имущества уничтожило взрывом. Но самое важное уцелело почти нетронутым, что казалось чудом.
Макс сел, и я протянула ему обгоревший кусок холста.
Он долго молча смотрел на него и наконец хрипло спросил:
– Откуда… как ты его достала?
– Это было нелегко. Не думаю, что кому-то еще приходилось так трудиться, чтобы заполучить нечто настолько же уродливое.
Он издал сдавленный смешок.
Картина была воистину ужасна. На ней очень полная, совершенно обнаженная женщина со светлыми волосами полулежала в неуклюжей позе на каменной скамье в саду среди розовых и красных роз. Художник явно не обладал особым талантом: фигура выглядела плоской, пропорции – странными, а цвета – кричаще-яркими.
Но Макс был прав: какой бы уродливой ни казалась картина, ее писали с глубокой, благоговейной любовью. Я могла представить полотно с еще не высохшей краской – таким, каким его видел Макс много лет назад, рыдая в той пекарне.
В ночь, когда я позволила себе отдаться своим чувствам к Максу, он сидел со мной на залитых лунным светом треллианских равнинах и рассказывал о выставке картин в маленькой пекарне. О том, как увидел полотна в самый темный период своей жизни и они напомнили ему, что, какой бы ужасный момент ты ни переживал, кто-то где-то сейчас счастлив. Они напомнили ему о существовании надежды. Сейчас, в другой темный период, я тоже чувствовала надежду.
Я смогла найти всего одну небольшую картину, да и то только холст, без рамы, в которую он когда-то был вставлен. Теперь на холсте появились повреждения, одна сторона обгорела при взрыве. И все же Макс держал подарок бережно, как вещь огромной ценности.
Я села рядом, наши плечи соприкасались.
– Той ночью в домике, когда мы… до того, как нам прислали руки. Ты спросил меня, представляла ли я себе когда-нибудь наше совместное будущее. Тогда я… я не смогла тебе ответить. Но каждую секунду, пока ты был заперт в той ужасной тюрьме, я думала о той ночи и о том, чего не сказала. Я ни о чем не жалела так сильно, как о своем молчании тогда.
– Тисаана, я никогда не думал…
Я взяла его за руку и крепко сжала:
– Правда, в которой я не смогла тебе признаться тогда, заключается в том, что я хочу этого больше всего на свете. Это было правдой тогда, когда ты спросил меня, правда и сейчас. И завтра будет правдой.
Макс смотрел на меня так, словно в мире больше ничего не существовало. Несмотря на все, через что мы прошли вместе, несмотря на слабости, которые я позволила ему – и только ему – разглядеть во мне, мне пришлось побороть желание отвести взгляд. Ничто и никогда не ужасало меня так, как подобная уязвимость – подлинная уязвимость.
– Мой дом – с тобой, Макс. Раньше я не позволяла себе поверить в то, что у меня снова будет дом. Я не позволяла себе думать, что смогу сохранить его, если захочу. Но я поняла, что надежда на будущее – это и есть смелость. И я…
Поцелуй Макса, внезапный и страстный, поглотил остальные слова. По сравнению с его вкусом, его запахом они сразу стали намного менее важными – если честно признаться, совершенно несущественными.
Когда мы оторвались друг от друга и соприкоснулись лбами, Макс прошептал:
– При всем желании ты не сможешь даже представить, как сильно я тебя люблю.
Мне хотелось ответить, что на самом деле еще как могу, но вместо этого я произнесла:
– Давай поженимся.
Последовала ошеломленная пауза.
– Повтори, – прошептал он.
