Я сразу поняла, насколько это опасно: я могу убить Макса. И я ощутила, когда его разум, все драгоценные воспоминания разбились и разлетелись осколками стекла.
Это сделала я.
Я справлялась с виной единственным известным мне способом: боль превращалась в план, а план в действие. Мы отправимся в Загос. Там нам помогут убрать с кожи Макса стратаграммы – боги, передать не могу ту ярость, которую вызывали у меня эти татуировки! – и вернуть ему магию. Потом мы найдем способ вернуть мою. И я смогу восстановить его разум. Смогу починить то, что сломала своими руками. Потом займемся Нурой, и я убью ее самым медленным и мучительным способом, который сумею придумать.
Я повторяла план про себя, пока не обрела абсолютную уверенность, что он будет выполнен от и до.
Мы шли днем и почти не останавливались ночью. Мне не терпелось как можно быстрее добраться до Загоса, и остальные, казалось, разделяли мое рвение – каждый по собственным причинам. Я знала, что движет Ишкой: чем раньше мы прибудем в город, тем скорее начнем использовать искатель. Эгоистично, но я никак не могла заставить себя волноваться об искателе, пока разум Макса оставался расколот на кусочки.
Саммерин и Ишка по возможности использовали магию, чтобы сократить путь, хотя довольно много нам все же пришлось пройти пешком. Брат Макса – как оказалось, его звали Брайан – явно ненавидел магические перемещения: несколько раз тихо извинялся и отходил, после чего возвращался слегка позеленевшим.
По дороге Макс забрасывал нас вопросами. Мы рассказали о войне и фейри. Ишка поведал о короле Кадуане и его кровожадной вендетте против человечества – Брайан долго ругался себе под нос. В ответ Макс рассказал нам о странных обстоятельствах своего освобождения из стен Илизата; никто, даже Ишка, не знал, что и думать.
Макс воспринимал наши слова с потрясающим спокойствием, но задавал вопросы все тише и реже. То и дело прикасался к виску, вздрагивал, сжимая зубы, и вскоре перестал чем-либо интересоваться.
Втайне я была этому рада. Саммерин, судя по всему, тоже. Просто некоторые вопросы затрагивали темы, к которым мы даже не знали, как подойти. О Решайе мы упоминали в самых расплывчатых выражениях. Но стоило лишь немного углубиться в тему – и нам с Саммерином оставалось только беспомощно переглядываться.
Для Макса правда могла оказаться слишком тяжелой. Слишком сложной. К тому же даже надумай мы рассказать Максу все, без утайки, о Решайе – определенно этого не стоило делать в присутствии Брайана. Такое оправдание позволило нам выиграть немного драгоценного времени и отложить момент, когда придется вернуться к невысказанной дилемме.
Мне было больно от мысли, что Макс не помнит построенное нами вместе. Но еще больнее было думать о том, что́ он почувствует, узнав правду о Решайе и о том, как это существо – руками самого Макса – уничтожило его семью.
Возможно, в глубине души Макс даже подозревал нечто подобное.
Всю дорогу я не сводила с него глаз. Я упивалась его видом, как дождем в пустыне. Мне хотелось заново изучить каждую его черту, каждый изгиб его нынешнего похудевшего тела, форму и расположение каждой щетинки на подбородке. Меня охватила тихая одержимость.
Но все же каждый раз, когда он обращался ко мне – а обращался он постоянно – и задавал неожиданные, острые вопросы, гораздо более личные, чем те, с которыми подходил к Саммерину, у меня внезапно перехватывало дыхание.
Однажды ночью, еще в начале нашего путешествия, в темноте Макс повернулся ко мне. Лунный свет, очерчивающий выступы и впадины на его лице, слишком остро напомнил о ночах, когда мы сидели вместе в саду, скрываясь от прошлого, которое не давало заснуть.
– Что у нас были за отношения? – спросил он.
– Я была твоей ученицей. Мы тебе уже говорили.
Так много всего изменилось между нами, и все же, даже несмотря на нашу уничтоженную историю, он по-прежнему смотрел на меня тем же пронзительным взглядом, способным проникнуть сквозь любую тщательно выстроенную защиту.
– А еще, – настаивал Макс.
В горле пересохло, и я сглотнула.
– Мы были друзьями. – Я замялась, потом добавила: – Возлюбленными.
Не знаю, почему это слово далось мне так тяжело. Возможно, отвечая на вопрос, я со всей ясностью осознала: я смотрю на Макса и вижу любовь всей своей жизни, но на самом деле со мной сейчас путешествует незнакомец. Макс так близко, что можно коснуться, и в то же время дальше, чем когда-либо.
Сам Макс, казалось, не знал, как ответить на мое признание, – казалось, эти слова подтвердили его подозрения, но все же оставили в растерянности.
По крайней мере, тут он был не одинок. Мы оба остались в растерянности.
Наши отношения зарождались медленно. Чтобы научиться доверять ему, мне пришлось пройти дорогу, сложенную из миллиона крошечных камешков. Меня и раньше пугала сила нашего чувства, а теперь, когда безопасный фундамент, на котором мы строили жизнь, разлетелся на куски, становилось дурно от одной мысли о том, чтобы снова открыть ему свое сердце.
